Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева

ни страха, ни радости. Просто ожидание. Как перед прыжком с вышки в бассейн — знаешь, что будет больно, но уже не отступить.

— Алиса, — сказал Яр.

— Мм?

— Спасибо, что поехала.

— Мне всё равно. Куда ехать — в лес или в магазин за гречкой.

— Но ты поехала.

— Потому что ты попросил.

— Этого достаточно, — он сжал руку. — Для меня.

Водитель прибавил скорость. Свернули на трассу. Машин было мало — конец сентября, дачный сезон почти закончился, и только редкие фуры тянулись в сторону Москвы. В салоне пахло дешёвым ароматизатором «хвоя» и сигаретами.

— Через двадцать минут будем, — сказал Серёжа.

Без пятнадцати три случилась авария. Не поняла, что произошло. Вспышка, грохот, металлический скрежет — как будто мир схлопнулся в одну точку, а потом взорвался. Тело бросило вперёд, ремень безопасности врезался в грудь, перехватив дыхание. Голова мотнулась, ударилась о стекло — но не сильно, успела выставить руку. В ушах звенело, перед глазами поплыли белые круги.

— Алиса! — крикнул Яр. Голос был приглушённым, как через вату.

Открыла глаза. Машина стояла на боку, левое стекло разбито вдребезги, осколки блестели на сиденьях и на джинсах. В салон врывался холодный воздух, пахло бензином, гарью, резиной и кровью.

— Яр? — позвала, чувствуя, как дрожит голос.

Он сидел рядом, пристёгнутый. Лицо бледное, как бумага, на лбу — глубокая рассечение, кровь течёт по щеке, капает на воротник белой рубашки. Правая рука зажата между дверью и сиденьем, пальцы неестественно вывернуты.

— Я в порядке, — сказал он, но голос был слабым, как у старика.

Водитель не двигался. Потянулась к нему — дышит, но без сознания. На лбу шишка размером с куриное яйцо, на губах пена.

— Серёжа! — позвала. Без ответа.

— Вылезай, — Яр расстегнул ремень, открыл свою дверь. Она поддалась с трудом, со скрежетом. — Сначала ты. Давай руку.

Он помог выбраться. Ноги дрожали, подкашивались, но держали. На трассе было пусто — только мы, разбитая машина, и вторая. Старая «Лада» серого цвета, смятая в гармошку, стояла в кювете, из неё торчало разбитое лобовое стекло. Оттуда пахло перегаром — резко, тошнотворно.

— Пьяный, — сказал Яр, опираясь на дверь. — Выехал на встречку. Не заметил нас.

Он шагнул ко мне и вдруг покачнулся, схватился за грудь. Лицо стало белым, как мел.

— Яр!

— Ничего, — прохрипел он. — Рёбра. Кажется, сломаны. Дышать больно.

Он упал на колени, прямо на асфальт. Кровь текла не только из рассечения на лбу — ещё из боку, из руки, из разбитых коленей. Джинсы порваны, на ткани тёмные пятна.

— Не смей умирать! — крикнула, опускаясь рядом на холодный, мокрый после дождя асфальт. — Ты меня слышишь? Я люблю тебя! Я люблю тебя, слышишь?!

Слова вырвались сами — без контроля, без фильтра, без размышлений. Не думала, что говорю. Просто кричала, потому что внутри разрывалось что-то. Лёд. Который был годами — тонкий, прозрачный, но крепкий, как сталь. Он трескался, плавился, превращался в воду, в слёзы, в этот крик.

— Я люблю тебя, Яр! Не смей закрывать глаза!

Он посмотрел на меня. В его карих глазах — уже не алых, не золотых, а просто человеческих — блестели слёзы. Улыбнулся — слабо, уголками губ.

— Ты... ты сказала, — прошептал.

— Заткнись и дыши!

— Алиса... ты чувствуешь...

— Да! — крикнула, и слёзы потекли по щекам. — Я чувствую! Всё! Страх, ужас, любовь — всё разом! Не умирай, пожалуйста! Я не хочу снова стать пустой!

Издалека донёсся вой сирены. Скорая. Полиция. Услышала этот звук и заплакала ещё сильнее — от облегчения.

— Слышишь? — сказала. — Они едут. Ты будешь жить.

— С тобой... — он закрыл глаза.

— Яр!

— Я не сплю. Просто... темно. Голова кружится.

— Держись за мою руку. Слышишь? Держись.

Он сжал пальцы. Слабо, но сжал.

В четыре часа дня сидела в коридоре реанимации на пластиковом стуле, обхватив себя руками. Стул был холодным, жёстким, с выломанной спинкой. Вокруг бегали медсёстры в голубых халатах, хлопали двери, кто-то плакал в соседней палате, кто-то ругался с регистратурой. Пахло лекарствами, хлоркой, йодом и страхом — липким, тяжёлым, как одеяло.

Меня осмотрели в приёмном покое. Ушибы, ссадины, лёгкое сотрясение — сказали, что повезло. Наложили повязку на руку (стекло порезало), дали обезболивающее. Не пила. Мне не нужны были таблетки. Мне нужен был он.

— Девушка, — подошла медсестра, женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и седыми прядями в волосах. — Вы родственница?

— Девушка.

— Его везут в реанимацию. Перелом двух рёбер, сотрясение мозга, потеря крови. Операция не нужна, но состояние тяжёлое. Будем наблюдать.

— Он выживет?

— Должен, — она посмотрела с сочувствием. — Он сильный. Мужчина, который так кричал на трассе... он не сдастся.

— Как кричал? — не поняла.

— Скорая приехала через семь минут. Он был в сознании и всё время повторял: «Алиса, не плачь. Алиса, я люблю тебя». Санитары сказали, что он держал вашу руку, пока вы не отошли.

Сжала губы, чтобы не разрыдаться снова.

— Спасибо, — сказала.

— Держитесь, — она ушла.

Села обратно на стул. Внутри что-то плавилось. Лёд, который Купала заморозил, трескался, таял, превращался в воду, в слёзы, в этот ком в горле. Смотрела на свои руки — они дрожали. Ожог на запястье пульсировал белым, ярко, как маленькая звезда. Вспомнила нашу первую ночь — как он вылез из зеркала, и я брызнула в него перцовым баллончиком. Как он сказал: «Это даже приятно, как мята». Как стоял в прихожей босиком, и думала: «Если бы не маньяк, он бы ничего». Вспомнила, как он готовил ужин и поджёг сковородку. Как стоял в фартуке «Люблю котиков» и обижался, когда смеялась. Как потом заказали пиццу с ананасами, и он сказал: «Это не так ужасно, как я думал». Вспомнила, как мы танцевали на Купальском лугу, и трава светилась под ногами, и дудочка играла где-то далеко. Как он рассказывал про свою жизнь, про битвы, про князей, про Веду. Как плакал впервые за пятьсот лет — и обняла его. Вспомнила, как он водил в Навь, на Калинов мост. Как встретила маму, Антона, девочку в белом платье. Как он держал за руку и ничего не говорил — просто был рядом. Вспомнила, как он поцеловал в кафе, при всех,