Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева
— Не имеешь права, — сказал леший, ковыляя в центр поляны. Постучал клюкой о землю три раза. — По древним законам, если смертная и бывший Змей любят друг друга без принуждения, без магии, без обмана — бог не имеет власти. Так было всегда. Так будет вечно.
— Это не любовь, это...
— Любовь, — перебила Марфа. — Я видела. Она плакала, когда он лежал в больнице. Она держала его за руку и молилась всем богам, включая тебя, идиота. Она кричала на трассе, что любит его. Ты слышал? Ты — бог, ты всё слышишь.
— Не смей меня оскорблять!
— А ты не смей нам указывать, — сказал водяной, переступая с ноги на ногу. — Мы здесь живём. Мы знаем, что такое любовь. У меня жена — стерва, каких свет не видывал, но я её люблю. И ты не властен над этим. Никто не властен.
— Вы... вы все... — Купала затрясся от злости. Венок вспыхнул, огонь поднялся до неба, осветил поляну багровым светом. — Я уничтожу вас!
— Не уничтожишь, — леший стукнул клюкой ещё раз, и земля под ногами Купалы задрожала. — Мы — нечисть. Мы были здесь до тебя. И будем после. А ты — молодой бог, борзый. Не дорос ещё до нас.
Купала замер. Сжал кулаки, потом разжал. Огонь в венке погас, цветы поникли, но не завяли.
— Хорошо, — сказал он тихо, и в его голосе впервые послышалась усталость. — Я отступлю. Но на одном условии.
— Каком? — спросил Яр.
— Каждую купальскую ночь вы должны проводить обряд «обновления чувств». Рассказывать друг другу то, о чём молчали. Если пропустите хоть раз — проклятие вернётся. Оба станете пустыми. И я заберу вас в Навь. И не будет вам ни рая, ни ада, ни перерождения. Только тьма и холод.
— Согласны, — сказала, не раздумывая.
— Даже не посоветуешься? — спросил Яр.
— А что советоваться? Один раз в год рассказывать секреты — невелика цена.
— Ты уверена?
— Уверена, — посмотрела ему в глаза. — Не боюсь говорить правду. Особенно тебе.
Купала посмотрел на нас, на нечисть, на небо, которое уже темнело.
— Тогда я исчезаю, — сказал он. — Но помните: я слежу. Через год — в купальскую ночь — проверю. И не вздумайте врать. Я всё вижу.
Он щёлкнул пальцами. Из воздуха возник цветок папоротника — золотой, светящийся, переливающийся всеми оттенками осени. Он медленно опустился в стеклянную вазу, которая появилась из ниоткуда. Купала поставил вазу на пенёк.
— Это вам. На память. Вечный цветок. Не вянет, не гаснет. Как ваша любовь, если вы её сохраните.
И исчез. Просто — раз — и нет его. Только запах мёда и полыни остался в воздухе, да на земле — отпечатки босых ног, которые медленно исчезали.
В три часа дня стояли на поляне, держась за руки. Ветер стих, свечи погасли, зеркало потускнело. Нечисть расходилась — леший ковылял в лес, бормоча про радикулит и обещая себе больше не вставать с печи, водяной утопал в сторону реки, оставляя за собой влажную дорожку, домовой растворился в воздухе, только лёгкий скрип половиц напомнил о нём.
Марфа осталась.
— Ну что, — сказала она, поправляя косынку. — Победили.
— Победили, — кивнула.
— Но вы слышали? Каждый год — обряд. Не пропустите. И не вздумайте откладывать на потом. Купала проверяет.
— Не пропустим, — ответил Яр.
— И не вздумайте врать друг другу. Купала видит сквозь ложь.
— Не будем врать, — сказала. — Наврались уже.
— Тогда я пошла, — Марфа поправила халат. — Носки вяжу. Вашей двойне. Я вам говорила — мальчик и девочка. Через год-другой.
— Марфа, какая двойня? — усмехнулась.
— Увидишь, — она подмигнула и ушла в лес, шаркая тапками.
В пять вечера сидели на диване дома, смотрели на вечный цветок. Он стоял на подоконнике, золотился, мерцал в лучах заходящего солнца. Кощей сидел рядом и тоже смотрел — не шипел, не прятался, просто смотрел, изредка моргая зелёными глазами.
— Яр, — сказала.
— Мм?
— То есть раз в год мы должны откровенничать?
— Похоже на то.
— А что, если забудем? Замотаемся, дети, работа, быт.
— Тогда Купала вернётся, — он взял за руку. — Но не забудем. Я буду напоминать.
— А если я не захочу рассказывать?
— Тогда я расскажу за тебя. У нас есть ещё один день рождения — купальская ночь.
Фыркнула. Он улыбнулся.
— Кстати, — сказал он, — а я хотел тебе признаться. Ты храпишь. По ночам. Тихо, как котёнок, но храпишь.
— Я не храплю! — возмутилась.
— Вот теперь сказал, — он поцеловал в щёку. — Значит, обряд выполнен. На этот год.
— Ты идиот.
— Я твой идиот.
— И это правда.
В семь вечера ели пиццу — с ананасами, он уже привык и даже перестал морщиться. За окном темнело, зажигались фонари, по стеклу стучали редкие капли дождя. Телефон завибрировал. Лена.
— Алиса! — её голос был радостным, звонким, как колокольчик. — Мы обручились!
— С кем? — спросила, хотя знала ответ.
— С Ваней, с кем же ещё! Он сделал предложение в караоке, при всех. На сцену вышел, на колено встал, кольцо достал. Я сказала да, конечно.
— Поздравляю, — улыбнулась.
— Ты улыбаешься? Я слышу по голосу!
— Улыбаюсь.
— Это прогресс! Ладно, побежала. Свадьба через месяц. Ты будешь свидетельницей. И Яра берите — он будет вышибалой.
— Договорились.
Она отключилась. Положила телефон на стол.
— Лена обручилась, — сказала Яру.
— Я слышал.
— А ещё Катя... — набрала ей. — Катя, привет. Как дела?
— Привет, — голос у Кати был смущённый, даже чуть виноватый. — Я призналась Николаю.
— И? — затаила дыхание.
— И он сказал, что тоже меня любит. Уже месяц.
— Почему молчал?
— Боялся. Как и я. Глупые, правда?
— Глупые, — улыбнулась. — Но теперь не боитесь?
— Теперь нет, — она вздохнула. — Спасибо вам с Яром. Ваша авария подтолкнула. Когда я увидела, как ты рыдаешь в
