Мой дельтаплан - Николай Николаевич Зиновьев
Моря касаюсь губами едва…
И слышится: «Мама…»
В тысячу миль растянулась волна —
горькая гамма.
Снова и снова губами коснусь
моря ночного.
Будто бы в детстве у моря учусь
нежному слову.
Мама, за морем ты так далеко —
у небосвода.
Каждое утро вместо тебя
солнце восходит.
В Варне ночное купанье огней.
Где же ты, мама?
А мама стоит на другом берегу,
на краешке самом.
Что же ты морю подставила вдруг
грустные плечи?
Будто бросаешь спасательный круг
сыну навстречу.
В эту же воду ты входишь, как я,
медленно, мама.
Нас разделяет глоток бытия,
звездная яма.
С кем я, что сделал и что загадал —
все так ничтожно,
если вдали неизбежности вал
зреет безбожно.
Мама, один я средь пляжей пустых
в крахе исканья
перебираю ошибок своих
серые камни.
Чайки летят, отказавшись от хлеба,
выше и выше…
Ты не исчезнешь, как море и небо,
мама, ты слышишь?
Как продолженье жизни самой —
моря волненье.
Мамы уходят в соленый прибой
из поколенья…
В красных глазах, воспаленных от ветра
у маяков, —
вечная грусть материнства и вера
в блудных сынов.
И на морях, на далеких и близких,
чудится нам —
все маяки – как во мгле обелиски
земным матерям!
1984
Желаемое – действительное
О. Серебренникову
О, эта черта благая,
летучеголландская дурь,
когда я с тобой, дорогая,
небесную спутал лазурь!
Действительное и желаемое.
Хоть друга развенчивать – боль,
все раненое – заживаемое.
Жизнь учит новую роль!
Зачем чьи-то души тянутся
в чужом признавать отца?
Когда же люди расстанутся
с привычкой обманываться?!
Строка идет на работу.
Автобус в 6.45.
Страна идет на работу —
действительное создавать!
И там, над крышами где-то,
встает в дыму городов,
как чистая юность дедов,
гудок двадцатых годов…
Станем чуть-чуть суеверными
в наш век такой непростой,
отучимся раньше времени
хвастать своей мечтой!
Летело время вслепую,
мешая с кровью мираж…
В желаемом – аллилуйя!
В действительном – горький марш.
Есть разные наваждения.
Но русская есть мечта —
неистовая от рождения
в народе моем черта!
Пророческая даже тень ее
смеялась —
из-под кнута!
Когда звезды не достичь ничем
и только мираж один —
мечта
становилась
Кибальчичем,
пробившая равелин!
Шепот предосудительный
мешает, но все равно
желаемое с действительным
соединяем в одно!
1983
Парус Лермонтова
М. Ю. Лермонтову
В бурю страсти однажды ввегнутый,
он вселенскую смел тоску —
парус белой рубахи Лермонтова
с алым следом в левом боку!
Мир тебе, Человекопарус!
Самый чистый причал мечты,
на земле, не нашедший пары,
может, парус последний ты.
Не летучий голландец призрачный,
а реальный в русской душе,
нас лечить красотою призванный
в безнадежнейшем мираже!
Белый угол. Князь горизонта —
за чертою, где тают льды.
Дух расстрелянного Лермонта,
белый-белый клочок беды…
Ослепительно одинокий,
наскитавшись в пути своем,
не нашел ты в стране далекой
то, что кинул в краю родном.
И волнуется море шалое.
Нет поэта. Лишь даль поет.
Лишь пятно на рубахе алое
так безумно быстро растет…
2004
Маяковский
Не он стрелял в себя,
его рукой
он был убит наместниками рока.
О быт
разбившись
хрупкою
душой,
он спал, качаясь в лодке одиноко…
1998
Плач под новый год
Плачет кто-то в разлуке.
Плачет при встрече.
А мама плачет от лука
в предновогодний вечер.
Из-под ножа – летучие,
колются то и дело
эти незримо-жгучие
ангельские стрелы…
В иконописных досках
краше бы не нашлось
этого лика в блестках
из новогодних слез.
А на стене с портрета,
не говоря ни слова,
дед мой плачет от ветра —
дующего из былого…
Там еще все вы живы,
бабушка, дед и папа,
и смерть не наложила
на вас еловую лапу.
В памяти той без звука,
через разрыв гигантский,
мама плачет от лука
ночью былой, бенгальской.
Между ночами этими
жизнь пронеслась, как день.
Сколько мы света встретили
и проводили в тень!
Годы в снежном уборе.
С ними прощаться – мука.
Вижу в мамином взоре —
слезы… Но не от лука.
Что же мне делать, мама?
Ночь. Тишина. Куранты.
Жизнь – из слез голограмма.
Горькие бриллианты.
Боже! На свете здешнем
не отвращай от блага.
И удостой нас, грешных,
только от лука плакать…
1988
Чересполосица
А. Малинину
Чересполосица во поле носится —
бело-багряная масть.
Чересполосица на руки просится,
хочет покой мой украсть.
Скачет она, жеребенок березовый,
в предощущенье грозы.
Левое око – белое озеро.
В правом – багровая зыбь.
То она солнцу в степи улыбается,
то она плачет навзрыд,
Будто сказать она что-то пытается
топотом тяжких копыт.
Помесь столба верстового с шлагбаумом.
Непокоренный мустанг.
