Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин
синантропа в костюме из лозы.
Он пьян давно, в высокие шузы
копыта упакованы, и явно
на волю рвётся напряжённый уд…
Проходят дети мимо грязной кухни,
где папа с мамой меж собою трут,
кипит бульон, и свет белёсый пухнет
над горкою сушёного инжира,
покуда распрямляется пружина.
Спальня–2
Живые и мёртвые
«Какие сутки ничего не пишешь…»
Какие сутки ничего не пишешь,
лежишь под пальмой, смотришь в небеса.
Там облако с хвостом павлиньим пышным,
оно отводит в сторону глаза,
как будто знает что-то о тебе, но
делиться этим знаньем не спешит;
свернуло хвост, башкой мотает белой,
бок золотыми нитями прошит.
Зайдёшь в соцсеть: котята, некрологи.
Свой собственный читаешь некролог:
мол, шёл такой-то, умер по дороге,
вознёсся к Богу, нажимаем ОК.
А ты не умер, разве что для мира.
И море Средиземное к тебе
подкатывая, словно на шарнирах,
витийствует о жизни и судьбе.
«Шли да шли, проваливаясь в снег…»
Шли да шли, проваливаясь в снег,
человек и мёртвый человек,
говорили жестами друг с другом.
Шли да шли по пояс в тишине
в деревушку к детям и жене,
привыкая к эллипсам и дугам
на молочной плоскости листа.
А потом один из них устал
(остаётся выяснить – который);
ты иди, товарищ, говорит,
где-то там звезда твоя горит,
и контора пишет всей конторой
письма счастья почерком жены.
Все мосты за нами сожжены,
лишь клубится снежными кругами
тихий час снаружи и внутри,
но висят над плоскостью, смотри,
крохотные птички-оригами.
Стало быть, однажды запоют.
Ты иди на север и на юг,
всё равно – Элизиум ли, Мордор
вызревает в льдистой кожуре.
Ты иди, иди к своей жене,
там поймут – живой ты или мёртвый.
«Летиция маневренною птицею…»
Летиция маневренною птицею
летит во сне над городом фарфоровым.
И чудо-город машет ей, Летиции,
зелёными руками-светофорами.
Когда-то светофоры были красными,
но всё течёт и, стало быть, меняется.
Летиция над скоростными трассами,
над ледяной озёрной умывальницей;
над лесопарком всклоченным искрящимся,
над садом обезноженным заснеженным…
Летиция, похожая на ящера,
наполненного воздухом разреженным.
Она летит и в самую нелётную,
в густой пурге, над океаном Времени.
Вот только воздух обжигает лёгкие,
дырявит их невидимыми дрелями.
А где-то там, внизу, в больничном корпусе
выходит врач из кабинета-ящика
и видит, как сидит на стуле, сгорбившись,
мать пациентки, превращённой в ящера.
Врач говорит: «Надежд на излечение…»
Тушуется, буксует в сослагательном.
И мать даёт добро на отключение
от аппарата, ставшего летательным.
«Мне приснилось, меня больше нет…»
Мне приснилось, меня больше нет.
Оказалось, что это взаправду.
Тускло светятся диски планет
и охотятся львиные прайды.
Пролетает рысак над стернёй.
Зарастает осокой болото.
За Великой Китайской стеной
дремлют воины из терракоты.
Цой на Первом поёт: «Пожелай
мне удачи…»
А из дому выйдешь —
во дворе гумилёвский жираф
книгу Судеб читает на идиш.
Ноги в стороны, грудь колесом,
голова упирается в тучи.
Говорит, что досматривать сон
бесполезно. И бьётся в падучей
стайка звёзд над фабричной трубой.
И проносится поезд без днища,
заметая следы за собой
погремушкой снабжённым хвостищем.
«А как вышел пепельный четверг…»
А как вышел пепельный четверг,
наступила чёрная суббота.
Я как раз смотрел на фейерверк,
сидя за штурвалом самолёта.
На мобильный Господу звонил:
абонент всё так же недоступен.
Лунный заяц воду в ступу лил —
не толки ты, заяц, воду в ступе!
Всюду грозовые облака,
зона турбулентности, наверно.
К револьверу тянется рука —
в смысле к зажигалке-револьверу.
Входим в штопор, падаем на дно.
А куда же падающим падать?
Фейерверк закончился давно —
сноп огней, метафора на память.
«Ты приехал на поезде, дальше – провал…»
Ты приехал на поезде, дальше – провал
(то ли пьянствовал, то ли склероз),
да и поезд не поезд, а ржавый трамвай
без сидений, дверей и колёс.
Подъезжая, ты спрыгнул на полном ходу,
даром что никудышный ходок.
И у спящего зрителя в первом ряду
по спине пробежал холодок.
А мгновением позже взорвались миры,
и по вспыхнувшим рельсам лучей
пролетел над воронкою чёрной дыры
злополучный трамвай и исчез.
Гог обнялся с Магогом, налил ему чай:
«Дело плохо, товарищ Магог…»
И напуганный зритель во сне закричал,
покидая горящий вагон.
«Просыпаясь, похмельный юнга вопит: “Земля!”»
Просыпаясь, похмельный юнга вопит: «Земля!»
Зажигается над постелью звезда морская,
сфокусировавшись на корпусе корабля,
голубые волосы распуская.
Что случилось? А что случилось, и кто сказал,
что оно случилось? Не спруты же и не скаты.
Юнга ходит по скользким доскам, глядит в глаза
капитана, что опоясан змеёй каната,
молодых матросов и старых морских волков;
видит, как их души кричат в соляных кристаллах:
«Помоги, братишка!»
Акулы, почуяв кровь,
подплывают ближе, толкаются, бьют хвостами.
Сколько ж надо выпить, чтоб выжить в такой беде?
Раздувая жабры, работая плавниками,
юнга движется аки посуху по нигде,
как последний непотопляемый могиканин.
«Шёл Иуда по лунному парку…»
Шёл Иуда по лунному парку,
ликом тёмен, но душами светел.
И его полинявшую майку
пузырил налетающий ветер.
Люди, камни,
