Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин
Звери, травы, не ждите ответа…
Три души у Иуды, Учитель,
и одна из них точно бессмертна.
Страшен город, похожий на чудо,
луна-парк-лупанарий. Однажды
ты войдёшь в его воду, Иуда,
и умрёшь от мучительной жажды.
Станет небо пронзительно-синим.
Год две тысячи двадцать какой-то.
Где бы веру твою ни носило,
смерть с компьютерной смотрит иконки…
Ты проснёшься, чтоб больше не сниться;
задымится последнее солнце,
и Енох на своей колеснице
над Масличной горой пронесётся.
«Ты не бойся, говорит, не бойся…»
Ты не бойся, говорит, не бойся.
В прошлой жизни я и сам боялся
высоты, тарантулов ли, босса,
непреодолимых обстоятельств;
человека со свинцовым перстнем —
он мне (помнишь?) снился на Белградской…
Но теперь мы снова будем вместе.
Здравствуй!
Я принёс печенье, продолжает,
пастилу брусничную и кольца —
аккурат за зеркалом лежали.
Ну чего ты плачешь? Успокойся.
Может, лучше стол накроем к чаю?
Извини, что страшный и небритый…
Кто бы знал, как сильно я скучаю
год за годом в зеркале разбитом!
«Смотрит Оккам, бритву навострив…»
Смотрит Оккам, бритву навострив,
в зеркало и видит в нём Окка́ма,
вязы, францисканский монастырь,
дождь, летящий косо или прямо;
прямо или косо – не поймёшь.
Красный дождь, сквозь зеркало летящий.
– Отчего он красен, этот дождь?
– Оттого, что он не настоящий.
Отсекает Оккам двойника,
шепчет поминальную молитву.
И дрожит окка́мова рука,
стиснув окровавленную бритву.
Я забыл, где Оккам, где Окка́м,
лишь бурлит меж мёртвыми листами,
барабаня в зеркало-капкан,
красный дождь, никак не перестанет.
Отражения
Вот зеркало кривое для героя,
в котором отражаются сараи,
фабричный корпус, голова коровы,
локомотив под винными парами;
девятка бубен, круглые печати,
портал, ведущий в лавку скобяную;
любовница с борцовскими плечами,
похожая на бабу надувную.
Она стоит на кухне, подбоченясь,
жену напоминая, между прочим.
Выпячивает разом грудь и челюсть,
заканчивает фразу чем-то очень
фольклорным – это эвфемизм, конечно.
Она сама, что зеркало кривое,
в котором отражается колечко
с фальшивым изумрудом, теневое
правительство из давешней брошюры,
крестовый туз, гусиная печёнка;
веснушчатые руки дяди Шуры —
она тогда совсем была девчонкой…
Имея дело с пресловутым дядей,
любителем нимфеток и покушать,
глаза отводит в сторону читатель
и затыкает вянущие уши,
соскальзывая в зеркало кривое
(как выбраться из текста ни старался),
где тычется во что-то неживое,
заполнившее время и пространство.
«Сказать по правде, были и просветы…»
Сказать по правде, были и просветы.
Вот молодость. Была она? Была.
И я гулял по Невскому проспекту
и не кривился, глядя в зеркала.
Водил красивых барышень в киношку,
не говоря о большем, говоря
о том, как осыпались понемножку
засохшие листы календаря.
Пил с ангелом, а песни пел с подонком —
я их тогда вообще не различал.
И если отступался каждой долькой,
то только от заветов Ильича.
Да, было время, я летел в трамвае,
проваливался в мысленные рвы,
слегка соприкасаясь головами
с химерою, лишённой головы.
Мы разливали прямо из канистры,
когда заголосили тормоза,
и цинковые мальчики цинизма
впечатались в кровавые глаза.
Девять жизней
В первой жизни я родился мёртвым,
а вторую с третьей пропустил.
И давай не будем о четвёртой,
стёршейся из памяти почти.
Пятая запомнилась частями:
листья в лужах, остов каплуна,
орки с выдвижными челюстями,
марсианских беженцев волна…
Господи, как медленно расту я
на сквозном кармическом ветру!
Посещал в шестой одну шестую:
там забальзамированный труп
на центральной площади разлёгся,
вызывая ливень или снег,
и шаланды, полные вольвокса,
заплывают в окна по весне.
Всё смешалось – датчики и даты,
яйцеклетки, цепи ДНК,
но в седьмой я точно был солдатом —
роботом, похожим на жука.
Помню, дивный гриб над нами вырос,
мир накрылся огненною Ж,
и восьмую я провёл как вирус,
а девятой не было уже.
«Прошло два года, как прошло два года…»
Прошло два года, как прошло два года.
Код доступа остался тем же самым.
Твои убийцы вышли на свободу.
Теперь поют дурными голосами,
что жизнь – копейка, затупились копья,
и порох отсырел в пороховницах.
Все знают, чем закончится попойка
и всё равно торопятся напиться…
Завёрнуты в оранжевые флаги
чахоточные городские скверы.
А ты лежишь в красивом саркофаге,
в парадном фраке – правда, пахнешь скверно.
Потом встаёшь, идёшь к себе домой, там
сидит мужик, похожий на вомбата.
Не разобрать – живой он или мёртвый.
Повсюду свет горит зеленоватый.
Мужик жуёт, таращась в мутный телик.
Коробку с пиццей на комод поставил.
Кровавый соус капает на тельник.
Код доступа остался тем же самым.
Закончив дело, ты хватаешь пиццу
(вомбату-то небось не до обеда).
И слышишь, как поют твои убийцы.
Вот только бы добраться до рассвета
до здания, где выпив море спирта,
кричат они дурными голосами,
что жизнь – копейка, ибо Смерть – копилка.
Код доступа остался тем же самым.
«Нас убили, мы не возражали…»
Нас убили, мы не возражали;
облачились в чистые пижамы
и ушли под землю зимовать.
Стол и стулья, узкая кровать,
а в шкафу скелеты и скрижали.
Я люблю скрижали
