Этруски. От мифа к истории - Александр Иосифович Немировский
В какой мере можно полагаться на изложения античными авторами содержания этрусских религиозных книг? Ведь они даны людьми, не читавшими этрусских текстов в оригинале и пользовавшимися сведениями, почерпнутыми из вторых или третьих рук. И что, собственно, представляли собой этрусские книги? Перечни жреческих инструкций или произведения такого же разнообразного характера, как Библия?
Все эти вопросы неоднократно поднимались в этруссковедческой литературе, но до сих пор не нашли однозначного решения. Исследователи, видящие в книгах «этрусской дисциплины» произведения широкого религиозно-мифологического значения, извлекают из античной традиции намеки о стихотворной форме этрусских книг [224, с. 283 и сл.]. Цицерон, например, пересказывая этрусский миф о Таге, сообщает, что Таг пропел свое религиозное учение собравшимся лукумонам [Cic. Div. II, 50]. Значит, учение было изложено в стихотворной форме. Римский поэт Лукреций также в качестве синонима этрусского религиозного учения использовал выражение «тирренские песни» [Lucr. VI, 381]. Иоанн Лид, составивший по древним источникам ряд произведений, применительно к «этрусской дисциплине» употребляет выражение «стихи Тага» [Lyd. Ost. 54].
Все эти свидетельства не дают основания считать, что религиозное учение этрусков имело стихотворную форму. Но можно допустить наличие в религиозных книгах этрусков какого-то архаического стихотворного произведения, приписанного основателю учения Тагу. Другое стихотворное произведение могло принадлежать пророчице Бигоис, или Вегойе, которую также называют нимфой. Нимфы в греческой мифологии – спутницы богов, поющие песни и вдохновляющие поэтов.
Существует и другое мнение, согласно которому этрусскую религию отличали точность и формализм культа, заставляющего людей слепо исполнять предписания жрецов [285, с. 128]. Против такого мнения наряду с прочими соображениями говорят памятники этрусского религиозного искусства. Фантазия и нарушение всяческих канонов согласуются с представлением об «этрусской дисциплине» как достаточно широком, не формализованном строгими предписаниями учении. Возможно, формализм этрусской религии – это черта, развивающаяся под влиянием римлян в тот период, когда этруски уже потеряли политическую независимость. Именно к этому времени относятся изложения этрусской религии, рассчитанные на римскую публику.
Изучение этрусской религии немыслимо без использования эпиграфических данных, будь то краткие пояснительные надписи на зеркалах и оссуариях либо крупные сакральные тексты, например Загребский текст или надпись на капуанской черепице. Однако создается впечатление, что некоторый прогресс в понимании этрусского языка больше дал для устранения основанных на эпиграфике скороспелых гипотез прежних лет, чем для подлинного продвижения в области этрусской религии.
О том, к каким фантастическим заключениям приходили на основании надписей, можно судить по книге З. Майяни, в которой произвольно выбранные из текстов слова фигурируют как теонимы, а теонимы воспринимаются в качестве слов апеллятивной лексики [50, с. 172, 191 и др.]. Но и в исследованиях, подобных монографии А. Пфиффига, есть немало суждений, построенных на спорном или ошибочном толковании этрусской сакральной лексики. Ограничимся одним примером. Рассматривая этрусские представления о загробном мире в связи с проблемой влияния орфизма, А. Пфиффиг исходит из того, что в этрусских текстах имеется слово «душа» – hintiale [306, с. 281]. Между тем, как было предложено еще в прошлом веке и недавно неопровержимо доказано Дж. Колонной, слово, которое А. Пфиффиг переводит как «душа», означает «образ», «изображение» [149, с. 174 и сл.].
Теонимы, представленные в надписях, покрывающих модель печени из Пьяченцы, почти безошибочно выделяются также из других этрусских текстов. Но использование этрусских теонимов в качестве источника серьезно затрудняется. Мы не всегда в состоянии отличить имя бога от эпитета, который к нему прилагается. Некоторые теонимы являются лишь описательной заменой имени божества, на которое наложено табу. О том, что такие запреты на имена у этрусков существовали, можно заключить из сообщения Арнобия о наличии у этрусков богов, имена которых и число неизвестны [Arnob. III, 40].
Главным источником при изучении этрусского религиозно-мифологического мира являются рисунки, рельефы, скульптурные изображения – материал, огромный по своему объему, но не менее сложный для понимания, чем имена богов. Вряд ли этрусские изображения можно считать иллюстрацией к этрусским религиозным книгам и пытаться восстановить по «картинкам» текст, тем более что большая часть этрусской иконографии (изображения на зеркалах) не носит культового характера, а лишь отражает нерелигиозные представления, возникавшие под влиянием греческого искусства. Но в то же время рисунки и разного рода памятники доносят символику этрусской религии и в какой-то мере позволяют понять ее специфику и истоки.
Бронзовая модель печени для гаруспиций из Пьяченцы. II в. до н. э.
В ходе интерпретации этрусских иконографических памятников возникали различные объяснения видения мира этрусками в его соотношении с греческим. Отвечая на вопрос о причинах этого своеобразия, Р. Энкинг бездоказательно говорила о «женственности» этрусского варианта духовного освоения действительности, выражением которой было преобладание чувственно-эмоциональных моментов над рационально-логическими [180, с. 46].
Иную точку зрения по вопросу о своеобразном понимании этрусками греческих изображений высказали Э. Симон и Р. Хампе [218]. Отклонения этрусских изображений от греческих оригиналов исследователи объясняют стремлением местных мастеров следовать не широко распространенной версии сказания, а малоизвестной, соответствующей мироощущению самих этрусков.
Развивая эту точку зрения, И. Краускопф приходит к выводу, что уже в VII–VI вв. до н. э. этрусских художников интересует сам миф, известный этрускам как по греческим эпическим поэмам, так и по устным преданиям, занесенным в Италию переселяющимися туда торговцами и ремесленниками [242].
Итальянский исследователь Дж. Кампореале предложил гипотезу «вульгаризации», согласно которой отличия этрусских изображений от греческих оригиналов он объяснял невежеством этрусских художников. Не зная греческого языка и не понимая смысла дошедших до Этрурии греческих памятников с мифологическими сюжетами, этруски вульгаризировали греческие мифы, сводя их до уровня жанровых сценок [143].
Е.В. Мавлеев [49], не отрицая «вульгаризации» этрусками греческих мифов, объясняет ее неразвитостью этрусского общества и примитивностью этрусского духовного мира. В силу этого этруски не могли представить изображения, сколько-нибудь адекватного богатому идейному содержанию греческих мифов.
Мнению о неразвитости и отсталости этрусского общества противоречат рассмотренные нами данные об этрусском полисе. Поэтому мы не согласны с теорией «вульгаризации», в каком бы варианте она ни предлагалась. Но и точку зрения Э. Симон, Р.
