Этруски. От мифа к истории - Александр Иосифович Немировский
В наиболее богатых этрусских гробницах находят котлы с протомами в виде зверей или фантастических животных. В более бедных погребениях встречаются глубокие чаши с протомами. Ни в одном из дошедших до нас античных текстов нет указаний о месте котла в культе мертвых. Но его ритуальное назначение может быть понято из античной мифологии. Прежде всего следует вспомнить миф о Медее, которая, выварив в котле старого барана, превратила его в живого молодого барашка, а затем таким же образом возвратила молодость отцу Ясона. Чудесную роль в омоложении котел играл в фольклоре многих народов мира. Божеством постоянно возрождающейся жизни, как уже говорилось, у этрусков был Марис.
Котлы с протомами в виде сирен, быков, грифонов в Этрурию привозили из Урарту, что свидетельствует не только о далеких связях этрусских полисов, но и говорит о сохранении этрусками религиозных представлений, сложившихся на их прародине.
В ряде этрусских гробниц обнаружили яйца африканского страуса, расписанные или окрашенные в один цвет. Страусиные яйца находят в царских погребениях Египта додинастической эпохи, в царских погребениях Ура, в гробницах Мари (конец III тысячелетия до н. э.), в гробницах Газы (Палестина), а также в минойских гробницах Крита (Мохлос, Месара), в гробницах Угарита, в гробницах № 4 и 5 круга «А» в Микенах [306, с. 192 и сл.]; обнаруженные в Этрурии страусиные яйца происходят из Северной Сирии и с Кипра. Это явствует из субгеометрического декора с сильно стилизованными изображениями танцоров, рыб, цветков лотоса.
Безусловно, представления о яйце как начале жизни были присущи многим народам. Использование в культе мертвых не куриного, а страусиного яйца говорит об определенных традициях, сложившихся в тех областях, в которых в древности водились страусы. К ним относится и Анатолия.
Декор на страусовых яйцах
Символическое значение, подобное раскрашенным страусиным яйцам, имели каменные столбики или иные предметы, верхушки которых представляли собой распустившийся лотос. В некоторых случаях лотос дополнен человечком, показывающимся на свет, раздвигая лепестки [364, с. 1962]. Здесь идея возрождения выражена наиболее реально, свидетельствуя, что цветок лотоса имел определенное магическое назначение. В нем, как и в яйце, зарождалась новая жизнь.
В плане интересующей нас символики культа мертвых должна быть рассмотрена и этрусская погребальная живопись. Символические представления о смерти и возрождении объединяет сцена пира, наиболее часто встречающаяся на фресках на стенах этрусских гробниц. Расположение фигур пирующих, участие слуг, разносящих еду и питье, флейтистов и танцоров, собаки под столом, доедающие остатки пищи, – все как будто говорит о том, что изображен пир в богатом этрусском доме, но ощущение нереальности создает сам покойник в окружении близких. Его можно определить по центральному месту на изображении, по знакомому уже нам яйцу в поднятой руке и как бы демонстрируемому богам, по предмету округлой формы, скорее всего гранату, который, судя по греческим мифам и микенским памятникам, являлся атрибутом богини плодородия.
Изображение покойного среди живых на пиру напоминает нам странный римский ритуал сценического оживления умершего и его участия в собственных похоронах. Трудно себе представить, что этот ритуал сложился в италийском племенном мире. Он не засвидетельствован и у греков. Этрусская его принадлежность выдается самой театральностью ритуала: древнейшие сценические представления, связанные с умилостивлением мертвых, согласно традиции, заимствованы римлянами у этрусков.
Этрусские игры. Наиболее важные из культовых действий приобретали у этрусков характер городских игр. О них можно судить главным образом по тем римским играм, этрусское происхождение которых может быть доказано. Сами римляне настолько широко ассоциировали свои игры с этрусскими, что производили латинское слово ludus («игра») от этнонима lydus («лидиец»), синонима слова «этруск». Дополнительным источником для изучения этрусских игр служит изображение различного рода процессий и церемоний в этрусской иконографии.
Не вызывает сомнения этрусское происхождение тех игр, которые отмечались в Риме ежегодно и назывались римскими или великими. Тит Ливий сообщает, что эти игры были с большим великолепием отмечены при Тарквиниях, соорудивших по этому случаю цирк с местами для зрителей и пригласивших из Этрурии наездников и кулачных бойцов [Liv. I, 35]. Свидетельство римского историка находит подтверждение в живописном изображении, покрывающем стены этрусской монументальной гробницы «Биг». Там мы видим трибуны в три яруса со зрителями, живо реагирующими на зрелища, кулачных бойцов, коней. Гробница относится к последней четверти VI в. до н. э., т. е. ко времени господства в Риме старшего из Тарквиниев. Этим же временем датируется и гробница «Олимпиада» с изображением скачки коней [118].
О характере игр можно судить по наличию в римском цирке алтаря Конса. Будучи присыпан землей, он отрывался в дни празднества консуалий [Tert. Spect. V, 7]. Это соответствует обычаю «открывания mundus» (см. выше). На этом основании мы присоединяемся к мнению А. Пиганьоля [308, с. 3 и сл.], что римские игры, так же как и их этрусский прототип, были посвящены культу мертвых.
К этрусским погребальным играм относились, очевидно, римские таурийские игры, отмечавшиеся в цирке Фламиния через каждые пять лет 25 и 26 июня. Сервий и Фест относили учреждение этих игр ко времени правления последнего Тарквиния, при этом Фест объяснял, что игры проводились в честь «подземных богов», а их название «таурийские» восходит к греческому слову tauroi («быки», чье мясо раздавалось народу) [Fest. 441, 478 L].
Перед нами обычное этимологическое упражнение, когда незнакомое слово истолковывается из греческого языка без объяснения, почему римская игра получила название от греческого, а не латинского слова «бык». Более логичным является предположение, что название игр, введенных в Риме во времена царей этрусского происхождения, восходит к этрусскому слову thaura («гробница») [306, с. 186].
К. Галлавотти, принимая эту гипотезу, возводит этрусское thaura к критскому dauwr – основе критского слова dawreto [Kn. As. 40; F 741; G 464], но в то же время считает, что от dawreto позднее произошло греческое слово labirynthos [194а, с. 173 и сл.]. Этрусские представления о лабиринте также связаны с культом мертвых. Здесь можно указать на найденную в гробнице «Трильетелла» (около 600 г. до н. э.) ойнохою с рисунком лабиринта и надписью truia («Троя»), а также на описание Плинием Старшим гробницы Порсенны как лабиринта [Plin. N.Н. XXXVI, 91]. Опираясь на эти данные, а также на рассказ Геродота о египетском лабиринте [Herod. II, 148] и свидетельство Страбона о пещерах у Навплии с их лабиринтами [Strab. VIII, 6, 2], можно полагать, что этрусский лабиринт, равно как и эгейско-анатолийский, – это символическое обозначение того пути, который предстояло проделать душе в подземном
