Томас Уингфолд, священник - Джордж Макдональд

где сидел в тот самый день, с которого начался мой рассказ, снова уселся на прежний камень и мысленно окинул взором последние двенадцать меся­цев. День стоял почти такой же, как тогда; только час был иной: теперь папоротники освещало заходящее солнце, отбрасывая от них могучие тени под стать исполинским ду­бам. Сколько всего в нём изменилось! Тогда Новый Завет был всего лишь церковной кни­гой; сейчас же он стал для Томаса Уингфолда источником живой воды. Горация он не от­крывал уже с полгода. Ему пришлось пройти через великие испытания, но он не променял бы ни сами испытания, ни их плоды ни на какие сокровища мира. Теперь к нему подсту­пила новая тревога, но и она несла в себе жизнь: лучше тысячу раз любить, страдать, но всё равно любить, чем вернуться к ничтожному убожеству жизни без Хелен Лингард. Од­нако при этом он знал, что лучше тысячу раз позабыть Хелен Лингард, нежели утратить из сердца хоть одно слово свого Господа, Чья любовь была и корнем, и единственным обетованием и опорой любви, единственной силой, способной прославить эту любовь и очистить её от всякой примеси себялюбия, несущего лишь гниль и смерть.

Солнце уже зашло, когда он вышел из парка, и сумерки стремительно катились вслед за солнцем, когда, шагая домой, он приблизился к старой церкви. И тут, словно на него неожиданно пахнуло каким-то ароматом, ему показалось, что он слышит звуки орга­на. Уингфолд ещё ни разу не слышал, чтобы кто-то играл на органе в будни: этот органист был явно не из тех, кто не упускает ни одной возможности прикоснуться к инструменту. Последнее время священник поглядывал на орган, как на скалу, наполненную чистыми, свежими водами, стоя возле него, как Моисей со своим жезлом. Порой царственный ин­струмент казался ему безмолвным Иеремией, неподвижно сидящим на одном и том же месте всю неделю, воскресенье за воскресеньем, опустив на руки склонённую голову:

ведь вокруг не было ни единого иевусея, который прислушался бы к нему. Ах если бы кто-нибудь научил его пальцы сей науке! С какой готовностью его душа излилась бы то­гда через певучие трубы этой скинии восторга и молитвы, на звучных крыльях воспаряя к престолу Всевышнего! Какой же музыкант решил населить тишину огромной церкви ме­лодичными звуками, этими стихиями, вечно славящими своего Творца? Если уж Он дела­ет Своими ангелами духов и пылающий огонь, то насколько больше Ему служат велича­вые гармонии небесного органа! Надо пойти и посмотреть, что за сила управляет этой прозрачной, неземной музыкой.

Через одну из угловых башен Уингфолд вошёл в церковь и начал подниматься по винтовой лестнице, ведущей мимо органа и выходящей прямо к нему через маленькую дверцу. Музыка на секунду смолкла - но тут же, словно золотой луч, пробившийся сквозь тучи во время блаженного летнего ливня, навстречу священнику рванулось вступление к одному из соло генделевского «Мессии», «Ты не оставил души моей в аде». Он продол­жал бесшумно подниматься по лестнице, как вдруг в потоке музыки к нему поплыло пол­нозвучное, глубокое, до дрожи знакомое контральто, и каждый его звук нёс в себе слово скорбного торжества.

Оказавшись возле дверцы, Уингфолд тихо-тихо потянул её на себя и осторожно вы­глянул наружу. Но перед ним высились только трубы, и он никого не увидел. Он ступил на плиты маленькой апсиды, одним шагом обогнул орган и увидел лицо музыканта. Это была Хелен Лингард!

Она испуганно вздрогнула. Музыка сложила крылья и упала, словно жаворонок в гнездо. Однако Хелен тут же пришла в себя, поднялась от алтаря своего служения и по­дошла к священнику.

- Наверное, мне надо было спросить у вас разрешения, да? - тихим, ровным голосом произнесла она.

- Да что вы! - ответил он. - Простите, что напугал вас. Жаль, что вы так редко при­ходите сюда играть.

- Ведь Он не оставил душу моего брата в аду, мистер Уингфолд? - внезапно спроси­ла она, и сквозь сумерки он увидел блеск её глаз.

- Если чья-то душа и была спасена из ада, так это душа Леопольда, - ответил он. - И теперь, когда я слышу от вас эти слова, моя душа тоже подымается из глубин отчаяния.

- Я вела себя с вами просто отвратительно. Мне очень стыдно. Простите меня, по­жалуйста, - сказала Хелен.

«Я слишком люблю вас, чтобы найти в себе способность прощать вас», - ответил Уингфолд в душе, но вслух произнёс совсем другие слова:

- Моё сердце открыто для вас, мисс Лингард, - сказал он. - Возьмите из него всё прощение, которое вам нужно. Пожалуй, это не вам, а мне следует просить у вас проще­ния. Простите, если я был слишком суров с вами. Может быть, я не вполне понимал, как вам тяжело.

- Всё, что вы говорили, было правдой и ничуть не суровее, чем я того заслуживала. К сожалению, я уже не смогу - по крайней мере, в этом мире - попросить прощения у Леопольда, однако я могу попросить вас и мистера Полварта простить меня и за него, и за себя. Вы были ему как Божьи ангелы, а я. Я была упрямой, гордой и эгоистичной. Ах, мистер Уингфолд, скажите, вы и правда верите, что он где-то? Что он жив? Что однажды - пусть даже через тысячу лет! - я всё-таки увижу его снова?

- Думаю, да. По-моему, рассказ о том, что Иисус снова облёкся в то тело, которое оставил на кресте, и вместе с собой вынес его из могилы, правдив и достоверен.

- Так, может, тогда вы возьмёте меня в ученицы и научите меня верить так же, как вы? - робко спросила Хелен. - Или надеяться, если это слово нравится вам больше.

От её слов сердце священника забилось как барабан ликующего праздничного ор­кестра.

- Дорогая мисс Лингард, - тихо и очень серьёзно ответил он, - я не могу ничему научить вас. Я могу лишь показать вам, где сам нашёл то, что превратило мою жизнь из хмурого ноября в солнечный июнь - пусть даже со всеми его грозами, но всё-таки июнь. Наверное, я мог бы немного помочь вам, если вы действительно решили искать Иисуса, но встать на этот путь и идти по нему можете только вы сама. Мои слова, как глас вопи­ющего в пустыне, будут напоминать вам, что неподалёку от вас идёт тот, кто, как ему ка­жется, видит Его; но искать и найти Его придётся вам самой. И если вы будете Его искать, то непременно