Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

большою нетерпимостью, и мне только раз в жизни пришлось его видеть в совершенном исступлении, а именно когда ему однажды пришлось услышать, как об одном из его учреждений говорили как о чем-то достойном осмеяния. В таком же точно духе распоряжался он постоянно по отношению и к своим детям, и к своему состоянию.

Старший брат мой был воспитан как человек, которому в будущем предстояло получить большое наследство. Я должен был поступить в духовное сословие, а младший брат – в военную службу. Я был характера живого, пылкого, деятелен, подвижен, ловок во всех телесных упражнениях; младший казался более склонным к некоторого рода мечтательному спокойствию и предан был наукам, поэзии и музыке. Только уж после сильнейшей борьбы, только уже вполне убедившись в невозможности добиться своей цели, отец наконец, хоть и весьма неохотно, согласился на то, чтобы мы с братом поменялись нашими призваниями, и хотя он видел, что мы оба были этим чрезвычайно довольны, однако же никак не мог свыкнуться с этой переменой и все уверял, что из нее ничего хорошего не выйдет.

Чем более он старел, тем более чувствовал себя отчужденным от всякого общества; наконец он стал жить почти в полном уединении. Около него приближенным к нему человеком остался только один старый его друг, служивший когда-то в Германии; он во время похода лишился жены своей и привез с собою дочку, лет десяти. Этот друг купил себе по соседству хорошенькое именьице, видался с отцом моим в определенные дни и часы недели и при этом нередко приводил с собою и дочь свою. Он никогда не противоречил моему отцу, и тот наконец совершенно с ним свыкся и только его почитал единственным собеседником, которого мог переносить. По смерти отца мы заметили, что этот старик был хорошо наделен покойным и, как видно, не терял времени даром: он расширил свои владения, и дочери его предстояло получить хорошее приданое. Девушка подрастала и стала дивной красавицей. Старший брат мой частенько, шутя, заговаривал со мною о том, что я за нее должен посвататься.

А между тем брат Августин провел эти годы в монастыре в самом странном состоянии: он вполне предался религиозному мистицизму, тем полудуховным, полуфизическим ощущениям, которые, на время вознося его в седьмое небо, потом вдруг низвергали в бездну бессилия и ничтожества. При жизни отца моего нечего было и думать о какой-нибудь перемене в судьбе брата – да и чего же можно было желать, что предлагать? По смерти отца он посещал нас часто; его нравственное состояние, которое вначале возбуждало в нас жалость, мало-помалу становилось все более и более выносимым, ибо разум взял наконец верх. Но чем вернее и надежнее представлялось ему то умиротворение и то исцеление, которое разум указывал ему на пути простой и естественной жизни, тем настоятельнее требовал он от нас, чтобы мы его освободили от его обетов; он намекал при этом, что имеет виды на нашу соседку, Сперату.

Мой старший брат слишком много выстрадал от суровости отца, чтобы оставаться безучастным к положению младшего брата. Мы поговорили с духовником нашего семейства, пожилым и достойным человеком, открыли ему двоякое намерение нашего брата и просили его повести это дело и заправлять им. Он медлил, против своего обыкновения, и когда наконец брат наш стал настаивать и мы стали в свою очередь приступать к духовнику, тот должен был решиться открыть нам странную историю.

Сперата оказывалась нашею сестрою не только по отцу, но и по матери. Любовь и чувственность еще раз одолели отца нашего уже в те преклонные лета, в которые права супругов, по-видимому, уже не существуют. Незадолго перед тем в нашем околотке посмеивались не на шутку над подобным же случаем, и мой отец, не желая так же подвергать себя осмеянию, решился скрыть этот поздний, хотя и вполне законный плод любви, и скрыть с таким же тщанием, с каким обыкновенно скрывают ранние случайные плоды страстной привязанности. Мать наша родила тайно, дитя отвезли в деревню, и старого друга (которому вместе со духовником известна была эта тайна) нетрудно было уговорить, чтобы он выдавал себя за отца нашей сестры. Духовник выговорил себе, однако же, право открыть тайну в случае крайней необходимости. Отец умер, а нежная, прекрасная девушка продолжала жить под присмотром одной пожилой женщины. Нам было известно, что пение и музыка уже доставили брату нашему случай знакомства со Сператой, а так как он нас неоднократно побуждал поскорее порвать его узы для того, чтобы он мог наложить на себя новые, то и было необходимо как можно скорее сообщить ему а той опасности, которой он подвергался.

Он бросил на нас дикий, презрительный взгляд. „Приберегите ваши неправдоподобные сказки детям и легковерным глупцам! – воскликнул он. – Вам не удастся вырвать Сперату из моего сердца, она моя! Отрекитесь сейчас же от вашего страшного пугала, которое бы только напрасно стало меня тревожить! Сперата мне не сестра, а жена!“ И он с восторгом стал нам описывать, как очаровательная девушка вывела его из неестественного разъединения с людьми и ввела в настоящую жизнь, как души их слились воедино подобно двум гармоническим голосам и как он благословлял все свои страдания, все свои заблуждения именно за то, что благодаря им он до этого времени держался вдали от всех женщин и теперь может вполне предаться милой девушке. Мы ужаснулись при этом открытии; нам было жаль его, и мы решительно не знали, как бы нам выйти из нашего положения, а он заверял нас, что Сперата уже носит его ребенка под сердцем своим. Духовник наш сделал все, что ему предписывала его обязанность, но от этого положение лишь ухудшилось еще более. Брат с ожесточением восставал против всех условий, полагаемых природой и религией, нравственными обязанностями и гражданскими законами. В его глазах не было ничего святее его отношений к Сперате, ничего выше и достойнее имени отца и супруга. „Только это и согласуется с законами природы, – восклицал он, – а все остальное совершенно условно! Разве не знаем мы благороднейших народов, которые допускали женитьбу на сестрах? Не называйте мне ваших богов! Ведь я знаю, что вы только тогда и пускаете в ход имена, когда хотите нас одурачить и заставить уклониться от пути, указываемого природою, и преобразить при помощи позорного насилия благороднейшие побуждения наши в преступления. Вы вынуждаете уже обреченную вами на заклание, заживо погребенную вами жертву к величайшему затмению ума, к постыднейшему злоупотреблению телом! Я имею