Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте
Вот, наконец, и Вильгельм совсем уже изготовился к путешествию, и всех смущало лишь то, что еще не получено было никаких известий от врача: все опасались, что старого арфиста, быть может, постигло несчастие в то самое время, когда уже можно было надеяться на возможность значительной перемены к лучшему в его состоянии. Отправили курьера, и чуть только он успел уехать, как в тот же вечер явился врач и с ним какой-то незнакомец очень замечательной наружности и сурового вида. Оба приезжие помолчали некоторое время, наконец незнакомец прямо подошел к Вильгельму, протянул ему руку и сказал:
– Или вы уж не узнаете более вашего старого друга?
То был голос арфиста, но ничто в его нынешней внешности не напоминало о его прежней наружности. Он был одет в обычное дорожное платье, опрятно и пристойно, бороды у него не было, кудри были несколько приглажены, и его тем труднее было узнать, что выразительное лицо его как будто помолодело. Вильгельм обнял его с живейшею радостью, потом он был предоставлен остальным, еще сам не зная, в какой степени он стал незадолго перед тем известен всему обществу.
– Вы окажете снисхождение человеку, – сказал он с большим спокойствием, – который, как бы ни казался вам зрелым по внешности, в сущности же, после долгих страданий вступает снова в мир, как совершенно неопытное дитя. Этому доброму человеку обязан я тем, что снова могу явиться среди людского общества.
Все приветствовали его, а врач тотчас же устроил прогулку, чтобы положить конец беседе или направить ее на предметы обыденные.
Когда потом арфист удалился, врач сообщил следующее:
– Исцелением этого человека обязаны мы очень странной и счастливой случайности. Мы долго, по крайнему нашему убеждению, старались действовать на него морально и физически; все шло до некоторой степени хорошо, но только страх смерти все еще был у него слишком велик, да вот еще никак нельзя было убедить его расстаться с его долгополым одеянием и с бородою. Впрочем, он уже начинал относиться с большим участием ко всему мирскому, и его песни, точно так же как и все вообще воззрения его, по-видимому, стали снова несколько сближаться с житейским. Вы знаете, какое странное письмо вынудило меня отсюда отправиться? Приезжаю – и нахожу пациента моего совершенно изменившимся: он добровольно дозволил обрить себе бороду, привести в порядок и подстричь свои кудри, потребовал себе обыкновенную одежду и вдруг как будто весь переродился. Нам очень было бы любопытно разузнать о причине этой перемены, но мы все же не решались сами с ним заговорить; наконец уж случайно узнали о причине странного превращения. Оказалось, что в домашней аптеке священника исчезла склянка с жидким опиумом. Тотчас употреблены были строжайшие меры к разысканию ее, каждый старался оправдаться от падавшего на него подозрения, и между всеми домашними происходили горячие объяснения. Наконец явился этот человек и пояснил, что склянка находится у него. Его стали спрашивать, не принимал ли он из нее опиума. Он отвечал отрицательно, но добавил следующее: «Обладанию этою склянкой я обязан возвращением моего сознания. От вас зависит: взять у меня этот пузырек – и вы снова увидите меня в моем прежнем, совершенно безнадежном состоянии. Исцелению моему прежде всего способствовало то ощущение, что смерть показалась мне вожделенным концом здешних житейских страданий. Вскоре после того проявилась у меня мысль покончить жизнь добровольным самоубийством, и в этих именно видах я и взял из аптеки склянку, и тогда-то возможность немедленного избавления от тяжких страданий дала мне силы переносить их, и, таким образом, со времени обладания этим талисманом благодаря близости смерти я почувствовал желание вернуться к жизни. Не тревожьтесь насчет того, что я могу употребить этот яд во вред себе, а лучше решитесь, как люди опытные и знающие человеческое сердце, привязать меня к жизни, предоставив мне ее в мое полное распоряжение!» По зрелом размышлении мы не настаивали на возвращении склянки, и теперь он носит при себе этот яд как противоядие своему собственному мрачному настроению.
Врачу сообщили все то, что успело обнаружиться в его отсутствие, и решились сохранять это в глубокой тайне по отношению к Августину. Аббат принял на себя труд не отпускать его от себя ни на шаг и руководить его далее на том благом пути, на который он вступил, а Вильгельм должен был между тем совершить путешествие по Германии вместе с маркизом. Если бы оказалось возможным снова внушить Августину любовь к его отчизне, то об этом решено было своевременно сообщить его родным, и тогда бы Вильгельм должен был отвезти его домой.
Наконец все приготовления Вильгельма к путешествию были окончены. Сначала, однако же, показалось странно то, что Августин радовался, услышав о предстоящем отъезде своего друга и благодетеля, но вскоре аббату удалось открыть повод к этому настроению: Августин никак не мог преодолеть своего прежнего страха к Феликсу и очевидно желал от него отделаться по возможности скорее.
В замок тем временем понаехало столько гостей, что их едва можно было разместить в главном корпусе и во флигелях, тем более что и приготовлений к большему приему сделано не было. Обедали и завтракали все вместе, и легко может быть, что, сговорившись и условившись, можно было бы устроить жизнь к общему удовольствию, но на деле оказывалось, что каждый уклонялся более или менее от общего течения жизни. Тереза иногда выезжала из замка на прогулку верхом в сопровождении Лотарио, но чаще одна; она уже успела перезнакомиться по соседству со всеми помещиками и помещицами. Таково было уже постоянное правило ее, что со всеми соседями и соседками следует быть в наилучших отношениях и поддерживать их постоянным обменом любезностями. О союзе между Терезой и Лотарио, по-видимому, не было даже и речи. Обе сестры много и часто говорили между собою, аббат все больше находился около арфиста. Ярно постоянно совещался с врачом, Фридрих держался Вильгельма, и один только Феликс успевал побывать везде, где ему хотелось. Так большею частью распределялись пары на прогулке, когда все общество расходилось, а когда нужно было ему снова собраться, то все тотчас же принимались за музыку как за лучшее средство всех связать, предоставив каждого
