Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте
– Вы здесь увидите в сборе представителей знати чуть не со всего белого света: маркиз и маркизов, милордов и баронов. Недоставало только графа.
С этим и поднялись они на лестницу и прежде всего в приемном покое повстречались с Вильгельмом.
– Милорд, – сказал граф по-французски, вглядевшись в Вильгельма, – очень радуюсь случаю так нечаянно возобновить наше знакомство… Если я не ошибаюсь, я уже видел вас в моем замке в числе лиц, сопровождавших принца…
– Да, я имел удовольствие быть в то время в замке вашего сиятельства, – отвечал Вильгельм, – но только уж вы чересчур много делаете мне чести, принимая меня за англичанина, да еще за знатного: я немец, и притом…
– Притом прекрасный молодой человек, – поспешил добавить Ярно.
Граф с улыбкой взглянул на Вильгельма и только хотел было что-то ответить ему, как подошло все остальное общество и приветствовало его самым радушным образом. Стали перед ним извиняться, что не могут ему тотчас отвести приличную комнату, и обещали в самом непродолжительном времени доставить необходимое помещение.
– Эге! – сказал он, посмеиваясь. – Вижу, что здесь слепому случаю предоставили роль квартирмейстера. Чего нельзя сделать при сноровке и осторожности! Теперь же прошу вас только об одном: не сдвигайте для меня ни одной туфли с места, иначе, я уже это предвижу, действительно водворится большой беспорядок и каждому будет неудобно, а я вовсе не желаю, чтоб кто-либо стеснялся для меня даже и на один час! Ведь вот вы были свидетелями, – продолжал он, обращаясь к Ярно, – и вы тоже, Мейстер, – сказал он, поворачиваясь к Вильгельму, – какое множество народа и как удобно я разместил тогда у себя в замке. Пусть дадут мне список господ и прислуги, пусть покажут мне, как помещается теперь каждый из присутствующих в замке: я берусь составить такой план, при котором каждый без малейшего усилия будет помещен просторно, и еще должно быть местечко в запасе для гостя, который может наехать к нам случайно.
Ярно тотчас обратился в графского помощника, доставил ему все необходимые сведения и при этом очень забавлялся возможностью иногда сбивать графа с толку. Но тот вскоре восторжествовал вполне: распределение помещений было готово. Он приказал в своем присутствии надписать над всеми дверьми имена размещенных по комнатам постояльцев, и нельзя было отрицать того, что благодаря очень небольшим изменениям и приспособлениям цель была достигнута вполне. К тому же Ярно сумел так повести дело, что те лица, которые в данный момент могли иметь какие-нибудь общие интересы, и размещены были рядом.
Когда все было устроено, граф сказал Ярно:
– Скажите, пожалуйста, что это за молодой человек, которого вы называете Мейстером и который выдает себя за немца?
Ярно молчал: он очень хорошо знал, что граф был одним из тех, которые когда обращаются к кому-нибудь с вопросом, то, не ожидая ответа, отвечают на вопрос сами. И действительно, граф продолжил:
– Вы мне его тогда представили и от имени принца рекомендовали с самой лучшей стороны. Если даже мать его и была немка, то я все же стою на своем: отец его был наверно англичанин, да еще знатный. Да и есть ли возможность узнать, сколько именно английской крови в последние тридцать лет примешалось к немецкой! Но я на этом не желаю более настаивать, у вас ведь все какие-то семейные тайны. Однако же и меня в подобных случаях провести тоже нелегко.
Затем он стал рассказывать многое из того, что тогда случилось с Вильгельмом в замке, и Ярно на все это продолжал по-прежнему отмалчиваться, хотя граф все путал и ошибался, неоднократно смешивая Вильгельма с одним молодым англичанином, принадлежавшим к свите принца. Добрый старик когда-то действительно обладал превосходною памятью и теперь все еще продолжал гордиться тем, что мог припомнить до мелочей все обстоятельства своей юности, но так как память его все более и более слабела, то он уже начинал принимать за истинные происшествия все те вымыслы и удивительные сопоставления, которые нередко представлялись его воображению. Но вообще говоря, он был чрезвычайно любезен и мягок в обращении, и его присутствие подействовало весьма благотворно на общество: он пожелал, чтобы общество принялось за чтение какой-нибудь полезной книги, стал даже от времени до времени устраивать кое-какие игры, которые он, даже и сам не принимая в них участия, умел отлично направлять, и когда все дивились его снисходительности и уменью, то он отвечал, что каждый удалившийся от участия в важнейших делах житейских тем более обязан входить во все мелочи обыденной жизни.
При этих играх Вильгельму пришлось пережить не один раз пренеприятные и даже тяжелые минуты: ветреный Фридрих не упускал случая намекать на склонность Вильгельма к Наталии. Как он о ней догадался? Кто дал ему на это право? Да, пожалуй, еще могли подумать, что Вильгельм и сам имел неосторожность довериться ему в этом деле, так как их часто видали вместе.
Однажды, когда все были заняты такими же играми и притом как-то особенно веселы, дверь вдруг распахнулась настежь и вбежал в комнату Августин, страшно размахивая руками. Он был бледен, глаза его блуждали, видно было, что он хочет говорить, но язык его отказывается ему повиноваться. Все общество переполошилось, Лотарио и Ярно, которые вообразили, что к нему вернулось его сумасшествие, подскочили к нему и крепко его схватили. Сначала заикаясь и глухо, но потом громко и резко он вдруг заговорил:
– Не меня вам держать следует – поспешите туда! Помогите! Феликс отравился!
Его оставили, он бросился к дверям, и все в крайнем испуге толпою устремились за ним следом. Бросились за врачом. Августин направился к комнате аббата; там нашли они ребенка, который перепугался и смутился, когда все еще издали стали кричать ему: «Что ты это там наделал?»
– Милый папа! – закричал Феликс. – Я, право, пил не из бутылки, а из стакана. Мне так пить хотелось!
Августин всплеснул руками, воскликнул: «Он погиб!» – и с этими словами, протеснившись через толпу, поспешно вышел из комнаты.
На столе нашли стакан с миндальным молоком и рядом с ним графин, наполовину осушенный. Пришел врач, узнал о том, что произошло, и с ужасом увидел
