Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте
Наталия велела отнести ребенка в особую комнату; она стала ухаживать за ним, трепеща за его жизнь. Аббат бросился разыскивать Августина, чтобы добиться от него каких-нибудь разъяснений. Несчастный отец, в свою очередь, напрасно пытался найти его и, возвратившись к постели ребенка, всюду кругом себя видел испуганные и озабоченные лица. А между тем врач тщательно исследовал молоко в стакане и нашел в нем сильнейшую примесь опиума. Ребенок лежал на постели и, по-видимому, сильно расхварывался; он только о том и просил отца, чтобы ему ничего более не давали, не мучили бы его. Лотарио разослал всюду людей и сам поскакал разыскивать, куда бежал Августин. Наталия сидела около ребенка; он приютился у нее на коленях и умолял ее, чтобы она за него заступилась, чтобы она дала ему кусочек сахарку: «Уксус такой гадкий, кислый!» Врач дозволил дать ему сахару, затем он заявил, что ребенку, сильно взволнованному, следует дать возможность несколько успокоиться.
– Все меры приняты, – сказал он, – и все возможное будет сделано.
Граф подошел к ребенку, по-видимому, с некоторым недовольством: лицо его было сурово, почти торжественно. Он возложил руки на голову мальчика, возвел очи к небу и на несколько минут остался в этом положении. Вильгельм, тоскливо сидевший где-то в стороне, вскочил, бросил отчаянный взгляд на Наталию и вышел из комнаты. Вскоре после него вышел из комнаты и сам граф.
– Странно, – сказал врач после некоторого раздумья, – я не вижу в ребенке ни малейшего признака какого-нибудь опасного состояния. Одним глотком он уже должен внести в свой желудок громадную дозу опиума, а между тем в пульсе его я нахожу такое именно изменение, какое следует приписать моим лекарствам и тому испугу, который мы же сами навели на ребенка.
Вскоре после того вошел Ярно с известием, что Августин найден на чердаке плавающим в крови. Возле него нашли и бритву; вероятно, он сам себе перерезал горло. Врач поспешил подать ему помощь и повстречался с людьми, несшими тело с лестницы. Его положили на постель и рану исследовали подробно: дыхательное горло оказалось также перерезанным. Обморок, очевидно, случился с ним потому, что он очень много потерял крови, но все же врач тотчас заметил, что он жив, и надежда на излечение раны вовсе не была потеряна. На этом основании он тотчас привел тело в надлежащее положение, стянул плотно края раны и наложил на них повязку. Ночь для всех прошла без сна и в тревоге. Феликс не хотел ни за что отойти от Наталии. Вильгельм просидел перед нею всю ночь на скамейке; ножки ребенка лежали у него на коленях, голова и туловище его покоились на коленях Наталии. Так разделяла она с Вильгельмом приятную тягость горькой заботы и оставалась с ним в течение всей ночи до самого рассвета в этом неудобном и печальном положении. Наталия подала свою руку Вильгельму; они не говорили ни слова, а только посматривали то друг на друга, то на ребенка. Лотарио и Ярно сидели на противоположном конце комнаты и вели очень многозначительный разговор, который бы мы весьма охотно сообщили нашим читателям, если бы чересчур не были стеснены рассказом о событиях. Ребенок спал отлично, проснулся рано утром веселый, вскочил на ноги и попросил, чтобы ему дали бутерброд.
Как только Августин успел несколько оправиться от своей раны, от него постарались добиться толку по отношению к этому происшествию. Не без труда узнали от него, и то мало-помалу, что он при несчастном распределении помещения, сделанном по желанию графа, попал в одну комнату с аббатом, нашел в ней рукопись, а в рукописи – свою историю. На него напал беспримерный ужас, и он решил, что ему более жить не следует. Тотчас же он, по обычаю своему, прибегнул к опиуму, налил его в стакан миндального молока, однако же, поднеся к губам, затрепетал и поставил на стол, думая еще раз пройтись по саду и взглянуть на свет Божий. При возвращении своем он застал ребенка с графином в руках: тот допивал стакан, из которого Августин лишь немного успел отхлебнуть…
Несчастного просили успокоиться – он судорожно схватил Вильгельма за руку.
– Ах, – сказал он, – зачем я уже давным-давно от тебя не ушел! Я и без того знал, что буду виновником смерти этого мальчика, а он – моей!
– Да ведь мальчик жив, – сказал Вильгельм.
Врач, внимательно слушавший Августина, спросил его, все ли количество напитка было им отравлено?
– Нет, – отвечал он, – только то, что было в стакане.
– Так, следовательно, благодаря счастливейшей случайности, – воскликнул врач, – ребенок, вероятно, напился из бутылки! Добрый гений руководил им и не допустил его коснуться смерти, которая так была близка к нему!
– Да нет же! – вскричал Вильгельм, закрывая глаза руками. – Страшно и повторить то, что сказал мне ребенок! Мне он очень определенно и ясно сознался, что пил из стакана, а не из бутылки. Его теперешнее здоровое состояние – не более как обманчивая внешность, и я уверен, что он должен будет умереть у нас на руках.
Он поспешно вышел из комнаты. Врач сошел также вниз и, приласкав ребенка, спросил его:
– Не правда ли, Феликс, ты напился из бутылки, а не из стакана?
Ребенок заплакал. Врач потихоньку пересказал Наталии, как было дело, и она тоже тщетно пыталась узнать правду от мальчика. Он на все расспросы отвечал только слезами и наконец заснул.
Вильгельм все время просидел над ним без сна; ночь прошла спокойно. На следующее утро Августина нашли мертвым в постели: он успел обмануть бдительность наблюдавших за ним людей внешним спокойствием своим, тихонько развязал свою повязку и истек кровью.
Наталия отправилась гулять с Феликсом; он был так же весел, как прежде, в самые счастливые минуты своего детства.
– Ты вот добра ко мне, – сказал он Наталии. – Ты не бранишь меня, не бьешь меня. Я только тебе одной скажу, что напился из бутылки. Маменька Аврелия всегда бивала меня по пальцам, когда я, бывало, хватался за графин, да и отец, когда спрашивал меня об этом, был такой сердитый! Я так и думал, что он вот-вот изобьет меня.
Как на крыльях прилетела Наталия в замок. Вильгельм вышел ей навстречу, все еще очень озабоченный.
– Счастливый отец! – громко воскликнула она, приподнимая с земли ребенка и бросая его в объятия Вильгельма. – Вот тебе твой сын! Он пил из бутылки,
