Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте
Вильгельм менее всего был приготовлен к такому поручению. Со времени приключения с Филиной на каменной скамейке у ворот гостиницы он относился к ней с презрением и до такой степени твердо решился разорвать с нею всякие отношения, что даже собирался было отослать назад и присланные ею сласти, но глаза его встретились с просительным взглядом Миньоны, и он принял подарок для нее и приказал поблагодарить от имени ребенка; от приглашения же решительно отказался. Он попросил слугу хоть сколько-нибудь позаботиться о прибывшей труппе и осведомился о бароне. Тот слег в постель, однако же, как слышал слуга, уже поручил другому заботы о находившихся в плачевном положении актерах.
Затем слуга ушел и оставил Вильгельму одну из своих свечек, которую тот должен был, по неимению подсвечника, прилепить прямо к окошку; тут только он мог по крайней мере увидеть среди своих размышлений хоть четыре стены комнаты. И долго еще пришлось ему заниматься этими созерцаниями, потому что не скоро было все изготовлено к тому, чтобы доставить хоть какой-нибудь покой и удобство нашим гостям: мало-помалу принесли сначала свечи, хоть и без щипцов для срезывания фитилей, потом несколько стульев, через час потом простыни, там подушки (и все это, конечно, сильно смоченное дождем), и было далеко за полночь, когда наконец притащили соломенники, которым все были бы так рады, будь они доставлены с самого начала.
В промежутках между этими приношениями явилось кое-что из кушаний и напитков; несмотря на то что все это походило на очень некрасивые остатки и не слишком говорило в пользу уважения к нашим гостям, однако они и тому уже были рады.
Глава IV
Ночь провели они еще хуже и беспокойнее благодаря неблаговоспитанности и страсти проказничать нескольких беспутных членов труппы: они дразнили один другого, будили друг друга и каждый старался сыграть какую-нибудь шутку товарищу. Утро наступило среди громких жалоб на общего друга, барона, который всех так обманул, начертав совсем иную картину предстоящих им порядка и удобств, но к удивлению и утешению многих ранешенько утром явился к ним сам граф с несколькими слугами, чтобы лично справиться об их положении. Он был очень разгневан рассказами о том, как им плохо было накануне, и барон, который тоже успел в это время приковылять в старый замок, пожаловался графу на упрямое ослушничество в этом случае управляющего, которому он по этому случаю и задал порядочную головомойку.
Граф тотчас приказал, чтобы все в его же присутствии было устроено для гостей как можно удобнее. Затем пришли несколько офицеров, которые тотчас осведомились об актрисах, а граф опять велел себе всех представить, каждого называл по имени, шутил и всех очаровал любезностью. Наконец по очереди должен был представиться и Вильгельм, от которого не отставала Миньона. Вильгельм как умел извинялся в своей смелости – графу, напротив того, было уже, по-видимому, известно о его прибытии с труппой.
Какой-то господин, стоявший около графа (все принимали его за офицера, хоть он и не носил никакой формы), особенно много говорил с нашим другом и отличался от всех других своим внешним видом. Большие светло-голубые глаза его блестели из-под высокого лба, белокурые волосы были небрежно зачесаны назад, а вся фигура, при среднем росте, выказывала в нем очень смелого, твердого и решительного человека. Вопросы его были оживленны, и, по-видимому, он знал толк во всем, о чем спрашивал.
Вильгельм справился о нем у барона, и тот сообщил ему о нем мало хорошего со своей точки зрения. По чину тот оказался майором, по положению – любимцем принца; исполняет его самые секретные поручения, считается его правою рукою, и даже есть причины полагать, что он его незаконный сын. Побывал он с посольствами и во Франции, и в Италии, и в Англии; везде его осыпали отличиями, и это-то заставило его получить о себе весьма высокое мнение: он полагает, что основательно знает немецкую литературу, и часто позволяет себе очень плоско издеваться над нею. Он, барон, избегает всякого случая беседовать с ним, да и Вильгельму советует делать то же самое, потому что в конце концов всякому от него достается. Зовут его Ярно, хоть никто и не знает, что это за имя. Вильгельм ничего не сказал на это объяснение, потому что чувствовал некоторую склонность к незнакомцу, хотя в том и было нечто холодное и отталкивающее.
Труппа была размещена в замке, и Мелина строго-настрого приказал, чтобы все вели себя как можно лучше; женщины должны были жить отдельно от мужчин и каждый – обращать внимание только на свои роли, на занятия искусством. Ко всем дверям прибил Мелина предписания и повеления, состоявшие из многих пунктов. В них был указан и размер того штрафа, который должен был вкладывать в общую кружку всякий, преступивший эти предписания.
Однако эти распоряжения ни к чему не привели. Молодые офицеры приходили беспрестанно в старый замок, шутили и заигрывали довольно грубо с актрисами, проделывали всяческие штуки над актерами и совершенно уничтожили все эти мелкие полицейские порядки прежде, чем они успели укорениться. Все гонялись друг за другом по комнатам, переряживались, прятались. Мелина хотел было сначала отнестись к этому серьезно, но его вывели из всякого терпения полнейшим своеволием, а когда граф позвал его к себе, чтобы посоветоваться относительно выбора места для сцены, неурядица достигла крайних пределов. Молодежь стала изобретать для забавы своей разнообразные плоские шутки, которые благодаря участию актеров стали еще пошлее, и казалось, что весь старый замок наполнился каким-то взбесившимся войском. Все это безобразие закончилось только тогда, когда позвали всех к столу.
Граф между тем свел Мелина в большой зал, который принадлежал к старому замку, но в то же время соединен был и с новым посредством галереи. Там оказалось очень удобным устроить небольшой театр, и при этом предусмотрительный хозяин показал Мелина, как бы именно ему хотелось все приладить.
После того принялись поспешно за работу: поставили подмостки, украсили их, установили на них все то из декораций, что
