Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов
— Когда же, Шурик, уезжать-то будешь?
— День для расчета на заводе, — прикидывал он, — да день для сборов дома, вот и все.
Вечером, в окружении сестер и братьев, он энергично рассортировывал свои книги. Начал со старшей сестры.
— Этого богатства мне с собой не забрать, — с грустью сказал он. — Возьму две-три книги, самые дорогие. А остальные — тебе.
— Почему же мне? — запротестовала Варя. — Маня и Сережа с Колькой обидятся.
— Ничего. Это только так говорится, что тебе. Ты вроде за главного хранителя. А пользоваться будете все. Как всегда.
Он стал перебирать книги.
— Вот, самая любимая, «Овод». — Он с нежностью приподнял книгу и посмотрел на нее, как на святыню.
— Возьми с собой, — сказала Варя.
Стопка отложенных книг росла и росла. И вдруг руки его дрогнули, задержались.
— Лермонтов, «Мцыри», — тихо произнес он.
— Вот поэзию-то я тебе советую всю взять с собой. Ты же так любишь стихи! — Варя потянулась за книгой.
— Нет, — остановил ее Шурик. — Клади сюда, в общую кучу. Лермонтова, голубушка моя, я почти наизусть знаю. Разбуди в полночь-заполночь — с любой строфы продолжить могу. Хоть «Мцыри», хоть «Демона». Вот послушай!
Однажды русский генерал
Из гор к Тифлису проезжал;
Ребенка пленного он вез.
Тот занемог. Не перенес
Трудов далекого пути.
В углах комнаты сгущались сумерки. А Шурик все ходил от стенки к стенке между рядами книг и все читал, читал:
Да, заслужил я жребий мой!
Могучий конь, в степи чужой
Плохого сбросив седока,
На родину издалека
Найдет прямой и краткий путь...
Что я пред ним?
Шурик вдруг остановился. Испытующе посмотрел на сестру.
— Хватит. Всего Лермонтова я тебе не перескажу.
Солидную пачку книг он отложил отдельно.
— Вот это военные, — пояснил он Варе. — Топография, фортификация и прочая премудрость. Тебе, ясно, они не нужны. Но может, Сереже с Колей пригодятся. А мне, надеюсь, дадут учебники посолиднее.
Варя усмехнулась:
— Ты так собираешься, будто уже и экзамены сдал, и в школу зачислен.
— А как же иначе? — удивился Шурик. — Уверен, что сдам. Надо сдать обязательно! А без этого и ехать нечего. Какой же я буду военный, если первого же боя не выиграю? Выиграю!
Прошелся в волнении по комнате и добавил уже тише, спокойнее:
— Постараюсь.
Из Любохны уезжали в Москву на экзамены еще трое парней. Поэтому проводы были веселыми: не один же едет, в компании. Да и провожающих было много. На станцию пришли почти все комсомольцы. Они задорно пели песни, шутили, выказывая тем самым гордость за своего друга. По-своему, по-мужски переживал это событие отец. В душе же Федосии Осиповны боролись два чувства: радость и печаль. Заметив это, к ней подошел брат Тимофей, старый солдат, и с гордостью за своего племянника успокаивающе сказал:
— В большой полет улетает наш сокол, сестра. Счастья ему и всяческих успехов. Глядишь, за ним вдогонку пустится скоро и Сергей. А потом и сестры...
А сам виновник всей этой сутолоки весело перешептывался с ребятами. Условливался, как и куда писать. Тепло попрощавшись с отцом и матерью, он схватился за поручни вагона и прыгнул на площадку, когда поезд уже тронулся. Улыбнулся и весело помахал рукой.
— Ждите. Сразу напишу!
Ветер относил слова. Поезд, погромыхивая на стрелках, набирал скорость. Вот и последний вагон скрылся из виду.
3
После маленькой и тихой Любохны Москва поразила Сашу Головачева многолюдьем, грохотом трамваев, нескончаемыми вереницами улиц. В город удавалось попасть редко. Курсанты жили в Кремле и назначались в караул к Мавзолею на пост номер один. На всю жизнь запомнил он свою первую вахту. Вначале ему показалось, что сердце у него замерло и остановилось. Только потом понял, что он и не мог слышать ударов своего сердца, хотя оно билось, наверное, с особой силой.
Даже на последнем году учебы, когда занятия стали особенно напряженными, он не изменил своей привычке в короткие часы увольнения бывать на Красной площади.
Вот и сейчас он пришел сюда сразу же после каникул, как только вернулся из Любохны. Побродив по площади, пройдя несколько раз у Мавзолея, спустился к Москве-реке. Присев на берегу, отдался он во власть воспоминаний. Припомнилась красавица Болва.
Сколько себя помнит, летом по нескольку раз в день бегал он купаться на реку. Мальчишки обычно купались на Кручке. Так называлось место на высоком берегу Болвы. Берег здесь круто обрывался вниз, и парни любили, разбежавшись, прыгать и несколько метров лететь до воды. Девчата на Кручке не купались. У них было свое место на пологом берегу реки. Там желтый песочек, и Болва мелкая, ее легко перейти вброд.
В летние дни Шурик с утра, наколов дров и натаскав воды, собирался на реку. Забегал неизменно к соседям — Головешкиным.
— Лешка, Дуня! — стучал в окно. — Пошли купаться.
Первой на пороге дома появлялась обычно Дуня. Стройная, гибкая, как тростинка, с ярко сверкающими белками глаз на смуглом лице.
— Пошли! — небрежно бросала она. — Пусть Лешка догоняет.
Идти с Дуней было весело. Она словно начинена новостями. Пока шли до реки, успевала рассказать и о репетициях спектаклей, и о том, кто из сверстников куда поступил учиться, а кто срезался на экзаменах и собирался уезжать из поселка.
Шурик умел поддержать разговор. Беззаботно болтая, они шли к реке. И тут каждый раз из-за кустов выскакивал будто нарочно поджидавший их мальчишка и кричал вслед:
— Тили-тили тесто, жених и невеста!
Шурику надоедали эти подтрунивания, и он, не выдерживая, бросался догонять мальца. Дуня хватала его за рукав:
— Ну что ты! Не обращай внимания. Пошли быстрее.
Лешка присоединялся к ним уже у самой реки.
Искупавшись, они долго лежали на теплом песке, подставляя жаркому солнцу то бока, то спины. Потом опять лезли в реку. Ныряли, переплывали Болву на спор: кто быстрее. Домой возвращались к обеду.
Как-то вечером Шурик позвал приятелей искупаться. Но Лешка сказал,
