Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов

что договорился с отцом дрова пилить, а Дуня сослалась на какую-то обещанную встречу с девчатами. Так теплым летним вечером Шурик оказался на реке один.

Он любил такие летние вечера на реке. Легкий туман стелется над водой, заползает в балки, окутывает низкие берега. Солнце уже село, и только узкая полоска зари перегорает на западе, прижатая к горизонту темными облаками. От леса тянет прохладой, а вода теплая, как парное молоко. Можно лежать на спине, раскинув руки и чуть пошевеливая ногами, и течение понесет тебя мимо заросших ивой берегов. И можно было бы не останавливаться, а плыть и плыть бесконечно, до утра, вглядываясь в зажигающиеся на темнеющем небе звезды. А вспомнится, что по берегу потом придется долго топать до Кручки, возвращаясь обратно, и тотчас же, будто автомат срабатывает, перевернешься на грудь и саженками меришь реку, борясь с течением.

Выбравшись на берег, Шурик вскарабкался на Кручку и чуть не вскрикнул от удивления: на траве, поджав ноги, сидела незнакомая девушка. Была она в купальном костюме. Платье серым комочком лежало рядом.

— Привет! — подошел Шурик. — Ты чего здесь делаешь?

— Сижу.

Белые косички, жгучие синие глаза. Они, казалось, светились, как звездочки в вечернем небе.

— Девчонки вон там купаются, — показал он рукой. — Помельче и не так страшно.

— А мне и здесь хорошо. Я люблю высоту.

— Слабо́ небось с такой кручи прыгнуть?

Она пожала узкими плечами:

— Почему слабо́? Запросто. Гляди!

Он не успел опомниться, как она подбежала к обрыву и, вытянув руки над головой, бросилась вниз.

— С ума сошла. Разобьешься!

Снизу донесся глухой всплеск, и, глянув в темный поток воды, Шурик, не раздумывая, прыгнул с кручи вслед за девушкой.

Она прыгала здесь первый раз и, конечно, не рассчитала. Ударилась грудью о воду и на мгновение потеряла сознание. Тугой поток перевернул ее и понес на середину реки. Когда она пришла в себя, ей показалось, что вода в реке слишком упруга и выталкивает ее на поверхность. Потом поняла, что кто-то подхватил ее и потянул к берегу.

— Пусти, я сама.

Они повернули к берегу. Когда выбрались на кручу, Шурик ругнулся:

— Дуреха! Утонуть могла.

— Не утонула ж! — Она выжимала светлые, спускавшиеся за плечи волосы и, казалось, улыбалась в полутьме.

— Как звать-то тебя? — спросил Шурик. Что-то я тебя не знаю.

— Надя, — охотно ответила девушка. — А что не знаешь, так не здешняя я. Брянская.

— А здесь как оказалась?

— К родным приехала.

— Кто ж у тебя здесь родные, если не секрет?

— Не секрет, — улыбнулась откровенно девушка. — Поля Белоусова — моя родственница.

Наверное, на лице его слишком явственно обозначилась радость. Надя сразу уловила это и спросила:

— Что, знакомая?

— А как же! — весело отозвался Шурик. — Полю я хорошо знаю. Вместе в школе учились, в один год в комсомол вступили.

— А сейчас?

— И сейчас. Правда, доброго слова друг другу еще не сказали. Больше ругаемся. Чуть встретимся — так спор. Острая на язык наша Поля Белоусова. А ты надолго сюда?

— Не знаю, — тихо, потупясь, ответила Надя. — Может, насовсем... Мама у меня умерла еще в гражданскую. От тифа. Отца недавно кулаки убили. Теперь с бабкой живу. Вот тетя приглашает к себе. Может, и перееду.

— Трудно тебе будет.

— А я к легкой жизни не привычна. Не было ее. Легкой-то.

— С характером твоим тоже трудно будет.

— Откуда ж ты знаешь характер мой?

— Видел, как с обрыва прыгнула. Я и оглянуться не успел.

— Ничего ж не случилось. Видишь: живая осталась.

— Как знать. Раз на раз не приходится.

— Ты ж тоже прыгнул.

— Ну, я. Сравнила! Я тут свой человек. Река меня как родного принимает.

Шурик лег на спину, заложил руки за голову. В небе зажигались редкие звезды. Куда-то мчалось, торопилось, видимо, на ночлег, одинокое белое облачко.

— А я люблю вот так перед сном искупаться. Плывешь по реке: кругом черно. И берега почти не видно. А ты машешь, машешь рукой, будто пробиваешь себе дорогу в жизни. Ты кем хочешь стать?

— Всем.

Шурик рассмеялся:

— Так не бывает.

Надя повернулась к нему, и в сумерках сверкнули ее большие глаза.

— Нет. Правда. Я всему хочу научиться. Летчиком? Хочу. И моряком. Ты же видел, как я плаваю. И строить согласна, и за телятами ухаживать. Обхватить весь мир хочется, душу людям отдать. Лишь бы польза была.

Шурик приподнялся, нашарил в траве камешек, с силой метнул его в реку.

— Значит, ты еще не решила, кем станешь, — серьезно и строго сказал он. — А я решил. На всю жизнь, к самому трудному себя готовлю. Закаляюсь. Спортом увлекаюсь, плаваю... Хочу военным быть, офицером...

Оделся, подошел к краю обрыва. Он глядел вдаль, на темнеющий за рекой лес, пока Надя надевала платье.

— Тебя проводить? — неожиданно робко спросил он.

— Зачем? — удивилась она. — Не заблужусь, дорогу знаю.

Все же они прошли вместе до овражка.

— Мне сюда, — кивнула Надя на уходящую вправо тропинку. — Пока.

Она шагнула на тропинку и скрылась, растаяла в темноте...

Казалось, он уже забыл об этой случайной встрече. Почему же сейчас вдруг всплыла она в памяти? Нет, не только о Наде он думал. Остались в Любохне еще ребята, с которыми он крепко дружил и которые не решались пока ехать учиться.

4

Мороз крепчал, и рота курсантов, выстроившаяся на высотке, давно потихоньку притоптывала ногами, пытаясь согреться. Розовощекий майор, преподаватель тактики, в фуражечке и хромовых сапогах, медленно прохаживался вдоль строя, будто и не чувствуя холода. «Неужели ему не зябко?» — подумал Саша. И тотчас же взгляд майора пал на него.

— Курсант Головачев! Доложите обстановку.

Саша развернул планшет, зажал в руке цветной карандаш, стараясь сохранить спокойствие, стал докладывать:

— Третья стрелковая рота с приданным ей взводом танков, наступая по скату высоты двести тридцать один, встретила упорное сопротивление «противника». Правее колокольни разведка обнаружила артиллерийскую батарею «противника». Левее сто метров — станковый пулемет. Командир роты приказал...

Розовощекий