Станция Степная - Владимир Дмитриевич Цыбизов
Ребятишки сидели на скамеечке под стенами школы в ожидании часа, когда можно будет войти в палаты. Сегодня они увидятся с ранеными уже в третий раз. После знакомства с Грохотовым ребята разделились на две группы. Коля и Володя взяли шефство над палатой, где лежал летчик, а Вася, Федя и Нина взяли шефство над соседней палатой: там лежал стрелочник Иванов, раненный при исполнении служебных обязанностей, как говорил о нем дядя Ваня. Это был очень разговорчивый человек. Над таким можно было шефствовать. Не то что летчик. Все молчит, молчит. И глаза все время в потолок смотрят. Если бы он не мог смотреть, тогда не так было бы обидно. А то может, а смотрит не на тебя, а в потолок. Как будто не хочет знаться с тобой…
Впрочем, дядя Ваня так и предполагал, что в палату к летчику Грохотову если кто-нибудь и будет ходить, то только Коля и Володя. Правда, Володю он видел в тот раз впервые, но первое впечатление никогда не обманывало дядю Ваню. Так оно и случилось: вдумчивые и серьезные мальчики захотели познакомиться поближе с неразговорчивым, необщительным летчиком. Наверно, у него очень скверное, поганое, как выразился Коля, настроение, если он не ест даже пирожное и сладкие пирожки, которые приносили в палату по вечерам к чаю. Может, зуб болит? Тогда сладкое совсем нельзя есть. И с соседями по палате не разговаривает. Правда, одному из соседей не до разговоров. Это тот самый, про которого Нина говорила, что его будут кормить с ложечки. А два железнодорожника с соседней станции больше в саду да по другим палатам ходят, потому что им скоро уже выписываться.
Ребята не сдавались. Первый вечер они просидели в палате больше часа, хотя не перебросились с дядей Володей и двумя словами. При знакомстве он посмотрел на ребят сквозь щель в бинтах, слегка кивнул головой и пробормотал что-то похожее на «очень рад», хотя по его поведению никак нельзя было определить, что он рад, да еще и очень. Пробормотав эти слова, он отвернулся и снова стал смотреть в потолок, точно в палате, кроме него, никого не было. И только когда пионеры уходили, попрощался с ними кивком головы.
Однако это не смутило Колю и Володю. На следующий вечер они опять пришли к Грохотову. Вася, Федя и Нина пошли в соседнюю палату, куда унесли и «Робинзона Крузо». В прошлый раз Вася тоже приносил эту книгу, хотел кое-что прочитать летчику, да так и не осмелился, подавленный его мрачным молчанием. Ну и пусть унесли: Володя свою принес, сказки и рассказы про зверей. Конечно, не для того, чтобы читать сказки летчику, нет. Просто для того, чтобы было чем заняться самому. А тем временем Грохотову, может быть, захочется попить, и они подадут ему.
Грохотов встретил их кивком головы и опять уставился в потолок. Раненый с забинтованными руками лежал, укутавшись с головой; железнодорожников в палате, как всегда, не было. Володя раскрыл книжку и стал читать про себя. Коля заглядывал в книжку сбоку. Но вот ему надоело так читать, да и шея заболела, и он вышел, шепнув товарищу:
– Пойду посмотрю, что там ребята делают… И скрылся за дверью.
Грохотов приподнял голову, посмотрел на дверь и опять откинулся на подушку. Прошел час или даже больше. Коля не возвращался: очевидно, в соседней палате было веселее. Но Володя все-таки был доволен своим сегодняшним дежурством: он два раза подал попить летчику и три раза больному с забинтованными руками.
Когда дежурство подходило к концу, – ребята условились с дядей Ваней, что они будут у больных по полтора часа, – Грохотов вдруг отрывисто хохотнул, глянул на Володю и рассмеялся сильнее. Но тут же страдальчески сощурил глаза и тихо пробормотал:
– И чтоб мне взять ручку на себя! Ах, никогда не прощу себе оплошности!..
– Что? – спросил Володя, подходя к койке.
– Ничего, так… – произнес Грохотов, поворачивая голову набок и устремляя взгляд на мальчика. – Так это я… Смеяться больно… Да и не смеялся уже давно. Ты не обижайся. Тебя как звать-то?
– Владимиром…
– А, значит, тезка мой? Замечательно. Так ты, тезка, не обижайся, я не над тобой смеялся, а над твоими товарищами.
– А почему над товарищами?
– Потому что струсили, оставили тебя здесь одного с брюзгой, с мрачным типом, которым только детишек пугать.
– С каким брюзгой? – не понял Володя.
– Как с каким – со мной, конечно! Не спорь, не спорь, я тоже кое-что понимаю, не только ты. Твои приятели, конечно, правы: кому охота сидеть с таким чучелом, как я? Да еще когда это чучело все время молчит, не рассказывает всяких военных историй, верно? Верно, верно, молчи, я все знаю, я вас насквозь вижу и даже дальше! Но ты, кажется, не такой. Хотя кто тебя знает, может, и ты скоро сбежишь от меня?
– Нет, что вы! – проговорил Володя.
– Ну, ну, верю, – пробормотал дядя Володя, опять переворачиваясь на спину и устремляя глаза в потолок.
Грохотов заскрипел зубами и сжал кулаки. Володе стало не по себе, и он отодвинулся подальше от койки. Видя, что летчик лежит с закрытыми глазами и молчит, Володя опять сел на стул и принялся читать. Но не успел он прочитать и странички, как летчик сказал вполне спокойным голосом:
– Тезка, ты еще здесь?
– Ага.
– Тебе скучно?
– Нет.
– А мне скучно… Прочитай вслух, что ты там себе под нос бурчишь.
– У меня сказки…
– Вот и отлично, я люблю сказки слушать. А ты?
– Я тоже.
– А почему любишь?
Володя в удивлении поднял брови: почему? Так это же и так попятно. Просто потому, что интересно читать. Там про таких силачей рассказывается, что не оторвешься. Вот бы таким быть. Или умным быть, как тот пастух, который ответил на все вопросы семи мудрецов. А на его вопрос никто из семи мудрецов не смог ответить. А вопрос был, оказывается, совсем пустяковый, нужно было только знать жизнь простого народа, чтобы уметь ответить на него.
Впрочем, Володе не пришлось отвечать на заданный Грохотовым вопрос, так как тот снова и, очевидно, надолго замолчал.
Помолчав и все так же глядя в потолок, летчик скосил глаза на Володю и спросил весело:
– Ты что такой хмурый? На меня сердишься?
– Нет…
– На меня, не обманешь! Ты не сердись. Я парень
