Станция Степная - Владимир Дмитриевич Цыбизов
– Вот так… Хорошо… Молодец… Вы делаете успехи, Серегин. Скоро за вами не угонишься. Давайте передохнем.
Они сели на мягкий диван, который стоял в коридоре. К ним подсели ребята.
– Ваш? – спросил больной Ольгу Петровну и указал глазами на Володю, который ластился к матери. Мать счастливо улыбнулась и обняла сына за плечи. Больной вздохнул и сказал:
– У меня две девочки… В Смоленске остались, с матерью. Не знаю, что с ними… Проклятые фашисты, всю жизнь поломали. Бить да бить их еще надо, а тут вот… – И он глянул на свои ноги. – Ну, хватит сидеть, идемте маршировать.
– Вам нельзя так много ходить, – сказала Ольга Петровна. – У вас еще сил мало.
– Ничего, хватит, – ответил больной и с усилием, поддерживаемый медсестрами, поднялся на ноги. – Надо быстрее мне лечиться, а то я что-то залежался тут у вас. Что с фронтов-то слышно? А то я сегодня еще не читал газет.
Ольга Петровна стала рассказывать новости. Ребята выбежали на улицу. У них были важные дела. О том, какие это дела, случайно узнали в этот же день Зимины.
Володя на минутку забежал домой, чтобы попить. А тут мать и отец увидели у него на руке поверх рукава рубашки красную повязку. На повязке отчетливо виднелись большие белые буквы, образующие непонятное слово: «Сменеш».
– Сменеш, – прочитал отец. – Это что еще за новость? А ну, подойди сюда. Кто же это вышил, да еще с ошибками? Нужно – сменишь.
– Комендантовская дочка, Нинка, – с неохотой ответил Вовка. А ошибок нет.
– Как нет, что все это значит? Объясни, сделай одолжение.
Отец взял Володю за плечи и повернул лицом к себе. А Володя молчал: он был в затруднительном положении, так как не знал, как посмотрит отряд на то, если он расскажет обо всем отцу. И все эта повязка. Забыл снять – и вот, пожалуйста, целый допрос… Разве все-таки рассказать? Ведь никто не брал с него клятвы молчать.
Володя покосился на повязку, подумал и твердо сказал:
– Это мы так свой отряд назвали «Смерть немецким шпионам». А сокращенно получается «Сменеш».
– Что? Какой отряд? Откуда он взялся?
– А мы его организовали.
– А кто это «мы»?
– Мы, пионеры.
– Пионеры? – переспросил отец. – Ну и как же, многим шпионам ваш отряд принес смерть?
Володя не ответил на этот издевательский вопрос.
– Мы делом занимаемся, – сказал он.
– Каким?
– А… Я не могу сказать… Это секрет.
– Ну вот, уже секреты пошли. Может, мне можно сказать? Все-таки я начальник станции, не кто-нибудь.
Володя нахмурил брови, что-то усиленно соображая. Потом сказал нерешительно:
– Начальник станции? Ну, если как начальнику станции, то, пожалуй, можно сказать. Только ты смотри никому не говори!
– Нет-нет, что ты! Я же понимаю, что это тайна. Да еще, наверно, военная, верно?
Володя молча кивнул головой.
– Ну вот, я так и знал. Так что успокойся, буду нем, как палка. Что же ты хотел мне сказать?
Володя прошептал на ухо отцу несколько слов. Дмитрий Александрович с удивлением поднял брови. Впрочем, лицо его тотчас же приняло обычное выражение.
– Ну что же, придумано неплохо, – наконец сказал он.
– Только ты молчи!
– Молчу, молчу! А маме можно сказать?
Володя в нерешительности посмотрел на улыбавшуюся мать. «Сказать разве?» – подумал он. Но, преодолев минутную слабость, твердо ответил:
– Нет, нельзя. Я и тебе сказал как начальнику, только поэтому.
– Ну, нельзя, так нельзя. Я ведь тоже понимаю, что такое тайна, не маленький. Ты иди руки вымой, а то посмотри, какие грязные. Да с мылом, не забудь!
– Ладно, вымою, – весело сказал Вовка, вырываясь из рук отца. Схватив с полки кусок мыла, он выбежал на крыльцо. Он был очень доволен, что все обошлось благополучно.
Когда Володя выбежал в коридор, Ольга Петровна с усмешкой спросила мужа:
– О чем это он шептал тебе?
Дмитрий Александрович бросил взгляд на дверь, наклонился к жене и еле слышно произнес:
– Для фронта…
Выслушав мужа, Ольга Петровна удовлетворенно закивала головой и произнесла:
– Ну, этим пусть занимается.
Таинственное происшествие
Зимин остался работать дома. Володя, раздумавший идти на улицу, примостился с другой стороны стола и принялся рисовать паровоз новейшей марки. Отец что-то писал, мать, не управлявшаяся теперь с домашними делами, чинила Вовкины штаны, порванные на самом видном месте. В наступившей тишине слышались только усиленное сопение Володи, скрип пера в отцовской руке да жужжание большой сизой мухи, бившейся о стекло.
Мать открыла створку окна – муха улетела. С улицы донесся резкий скрип калитки: кто-то вошел во двор. Ольга Петровна выглянула в окно, но человек уже переступил порог калитки и нельзя было точно сказать, кто это. Кажется, Телегин. А может, Кротов: ростом и фигурой они похожи.
Ольга Петровна хотела было уже отойти от окна, но тут заметила на улице Потапова, одного из помощников начальника станции, отца Васи.
– Потапов идет, – сказала мать. – Наверно, на станции что-нибудь случилось.
– Сейчас не он дежурит, – пробормотал отец и опять принялся писать.
Вошел Потапов. Это был средних лет человек с одутловатым лицом и рыжей шевелюрой. Его синий форменный китель на локтях и бортах был сильно засален, на левой поле, внизу, сидело жирное пятно величиной с блюдце. Движения Потапова были излишне быстры, было видно, что он чем-то сильно обеспокоен.
Войдя в комнату, Потапов поздоровался, быстро выхватил из кармана какую-то бумагу, разложил ее на столе и без всякого предисловия стал доказывать Зимину, что какие-то там бензоцистерны в количестве четырех штук целесообразнее поставить не у виадука, как сейчас намечено по плану приема эшелонов, а совсем в другом месте, вот здесь.
Володя глянул на лист, куда ткнул пальцем Потапов. Бумага желтого цвета, в мелкую клетку. Отец называет такую бумагу миллиметровкой. Что же там нарисовано, на этом листе? Какие-то длинные линии. Они идут рядом, а потом сходятся и образуют уступы. И какие-то кружочки, значки. Сколько же тут кружочков?
Но как раз в тот момент, когда Володя вытянул шею, точно гусак, и попытался установить, сколько кружочков нарисовано на листе, отец сердито сказал Потапову:
– Да замолчите же! Кто вам разрешил нести
