Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

Краснолицый, которому такой поворот показался скучным, улучив момент, снова встрял в разговор.

– А все ж таки никак я понять не могу, зачем себя жизни лишать? Про любовь несчастную – это я понимаю. Я – Банников, может, слышали. Мы в Петербурге на Сенной в доме господина Бастрыкина лавку москательную содержим. Ну понятно, у нас на Канаве-то народ простой живет. Каких только трагедий не случается. Но чтобы жизни себя лишать… нет, у нас даже камелии, уж на что падшие, но такого себе не позволяют. Даже наоборот. Вон недавно совсем один господин из благородных за преступницей уличной в каторгу добровольно пошел. Уж не знаю, чего он себе там надумал. Ей, дуре, радоваться бы, а она, говорили, нос от него воротит…

– Падшие женщины, они, голубчик, давно рукой на себя махнули, им и смысла себя убивать нет никакого, – строго заметил пассажир в пенсне. – А вот благородные дамочки, вроде этой, – дело другое.

– А знаете, – снова обратился он к Александру Яковлевичу, – я ведь, хоть уже и не молод, а фантазировать люблю. Так вот, иногда на досуге занятно мне представлять, что в один прекрасный момент возьми да и исчезни с лица земли все крестьяне, прислуга всяческая, няньки с мамками, рабочие и прочая черная кость. Никого чтобы не осталось, только одно самое высокородное дворянство. Интересно, как бы тогда все было? Как бы они жить стали? И вот если вдуматься, то получается, что какие господа хорошие просто не выживут и сгинут, а какие если и уцелеют, так волей-неволей опростятся. Нет, те, которые еще помнят, как оно было раньше, может, и ничего. А вот уж их детки, которые после такого происшествия народятся, те точно французского уж знать не будут, да что там, просто дикарями станут. И что занятно, одичают еще больше, чем нынешние крестьяне. Эти-то хоть в Бога веруют. А тогда, кто ж знает. Может, в церквях, прости господи, лошадей держать станут. Да-с, занятно…

Пассажир в пенсне не договорил и снова удовлетворенно облизнул губы.

– Вы вот про лошадей, – снова сменил неинтересную ему тему краснолицый Банников. – А слышали, опять покушение на государя было. Бомбу, говорят, бросили, да не попали, слава Богу.

Банников истово перекрестился.

– Только и бомбиста тоже не поймали. На лучшем рысаке ушел. Варвар, знаменитый во всем Питере жеребец. Ну понятно, куда полиции было за ним угнаться.

При упоминании о покушении на царя Александра Яковлевича бросило в жар. Нет, прав фон Берг: миссия его, Александра Яковлевича, действительно важнейшее государственное дело! Только отчего-то тогда, в Германии, все выглядело немного по-другому, не так страшно. Теперь же каким-то непонятным образом все связалось для него в один узел: и убитая незнакомка, и оказавшаяся бомбисткой Ася, и даже эта бросившаяся под поезд неизвестная ему несчастная дама. Александру Яковлевичу стало страшно от мысли о том, что на самом-то деле он не справится с возложенным на него делом. Что та грубая сила, с которой ему придется столкнуться здесь, в России, непременно раздавит его. Потому что никакой он не герой… даже свою невесту не смог спасти. Хотя, опять же, кизмет… которому, если верить Асиным словам, сопротивляться невозможно.

– Ну, – авторитетно заявил пассажир в пенсне, – мы с Наполеоном справились. А уж своих бомбистов-то… Хотя, конечно, это возмутительно – в царя-освободителя бомбы метать. Но, с другой стороны, поветрия-то подлые именно оттуда, из-за границы идут. Студенты и заносят…

Пассажир в пенсне поджал губы и осуждающе посмотрел на Александра Яковлевича, как будто не он только что признавался, что и сам учился в университете.

– Ну да, – не к месту встрял Банников. – Был у нас один, комнату снимал. Тоже студент. Учился он, учился, а потом возьми да и свихнись. Такого натворил, что не приведи Господь. Вот и думай тут.

Александр Яковлевич вжался в сиденье, втянул голову в плечи, закрыл глаза и покрепче сжал веки. Под ними, отгораживая его от окружающих, тут же заплясали разноцветные звездочки. Совсем как в детстве. Пусть это и невежливо, но он спит и попросил бы его не беспокоить…

«Ничего, – успокаивающе сказал он себе, – ничего. Еще немного потерпеть, а там Петербург, мать, отец. Ну не убьет же, в конце концов? А потом объявится фон Берг, не может не объявиться. И тогда все будет так, как должно быть… отец еще станет им гордиться. А он справится, обязательно справится. Ну конечно!» И колеса чугунки успокаивающе подтверждали: да-да, да-да, он справится.

Попутчики, кажется, не заметили, что Александр Яковлевич задремал. Разговор их ушел в сторону от волнительных для него тем. Краем уха Александр Яковлевич слышал, как жаловался Банников на упадок в торговле… он и в Москву-то ездил просить кредита у дядьки. Тот в Москве купцом второй гильдии состоит, не шутка. С большими связями человек. Слово «кредит» Краснолицый произносил с особым значением, как человек, недавно его узнавший. А пассажир в пенсне опять говорил что-то о женщинах, о том, что сам он – отец большого семейства, обремененный восемью детьми.

– Слухи ходят, – громко прошептал Банников, – что столб-то Александрийский рушиться начал. Знак это, будто бы, нехороший. Это к несчастью.

– Да-а, – многозначительно протянул пассажир в пенсне. – Это, конечно, так, народное суеверие, но точно, лихорадит империю. Лодку государственную раскачать хотят, сволочи. Признаюсь, был молод, самому качаться на волнах нравилось. Особенно если с девочками каменноостровскими… Да-с! А теперь вот думаю: а ну как перевернется лодка-то? Ведь потонем все тогда. А с другой стороны, что ж это за лодка такая, если ее горстка сопляков опрокинуть может?

– Да какие там сопляки? – Банников вздохнул. – Говорят, общество объявилось тайное. Союз какой-то. А про столб я точно вам скажу, сам видел, трещина пошла вдоль всей глыбы… То есть вроде как против обычных бунтарей-то еще куда ни шло, справиться можно. А тут – колдовство. Говорят, сам государь к вещунам обращается. Ну чтобы противустоять…

– Э-э, да бросьте вы сплетни эти! – перебил его пассажир в пенсне. – Если уж против государственных заговоров бабскими наговорами бороться станут, так уж и не знаю, что начнется. И без того настроение дурное: наследство-то уплыло из рук. Вы вот лучше послушайте. Есть на Каменном острове одно заведеньице…

Александр Яковлевич выше поднял плечи и еще крепче зажмурился. Он стал думать о скором приезде, об отце, о предстоящем ему разговоре. Без реприманда, конечно же, не обойдется. Неожиданно для себя Александр Яковлевич снова задремал: сказывалась дорожная усталость. К счастью, попутчики больше не обращали на него внимания. И только обрывки их разговора время от времени долетали до него, холодными иголочками