На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто
У окон показываются новые жители: разморившись от долгого сна, подозрительно поглядывают из-под ночных колпаков. А вот и китаец: он обходит дома и сообщает, что пробило полдень. Нам бы радоваться от всей души, но у каждого в сердце затаилась печаль. Хотя мы об этом молчим, всем известно: Азия с Европой исчезли. Отблеск зеленого света морских глубин, разросшихся ввысь, вне всякой меры, порой долетает до нас, мелькает в небе, из-за сладкого запаха бананов воздух кажется теплым, на пальме в саду полно орехов.
Чувствую руку мамы — в то время еще слабого, земного создания, которое я безжалостно изводил своими страхами. Из окна мы с ней наконец-то видим катафалк, на нем — гроб. До этого я видел, как гробы носят люди, однако Жену везут на черной повозке, там, на золотом покрывале, среди невысоких колонн, словно в миниатюрном храме, открытый гроб. Перед катафалком выступают черные кони с пышным желтым плюмажем, за ним следует толпа — длинная, насколько хватает глаз. (Толпе известно, где окровавленный Муж, над которым, не медля, свершили праведный суд.)
Однако Жена мертва, ей не до мести и горя, она лежит в едущем вперед гробу, радуясь, что и ей досталась капля славы, не думая об исчезнувших континентах. Голова повернута вправо — так ей, почти отрезанной от тела, удобнее покачиваться. Словно высеченные из черного дерева лошади смотрят вверх, у них узкие ноздри, они движутся через чащу крестов, за ними — люди, до самого горизонта. Мамочка, крепче возьми меня за руку. Сейчас они пройдут под нашими окнами.
РАССКАЗЫ И ПРОЗАИЧЕСКИЕ СОЧИНЕНИЯ
На плоскогорье (1942–1950)
Был закатный час, на плоскогорье надвигалась гроза. Дон Эмануэле, почти тараторя, читал молитвы, я едва за ним поспевал; как только мы укрылись под портиком дома причта, на мостовой заплясали первые градинки. Мы постучали — сестра священника сразу же отворила, вскрикнув от неожиданности и от радости; низенькая, морщинистая, она затащила нас внутрь, словно пряча от кого-то, и принялась певуче, как принято у здешних жителей, расспрашивать о том о сем. Прибавила, что приходской священник у себя, что он скоро выйдет; затем, усадив нас, опять взялась раскатывать тесто для тальятелле, с трудом орудуя скалкой, — бедняжка еле доставала до стола. На улице грозно шумела буря; заметив на подоконнике красные гвоздики в глиняном горшке, я поспешил занести их внутрь. Я спас цветы от гибели, сам же я находился в Вернаи; хотя раскинувшегося по всему плоскогорью селенья не было видно, стоящие не тесно и словно знать не знающие друг о друге дома засыпало градом; на лоскуте неба вдруг вырастали ветвящиеся серебряные корни, затем все опять затягивало туманом, который гнали порывы ветра.
— Такая погода — для винограда беда, — заметил я.
— Вот так ненастье, — вздохнул дон Эмануэле, пошевелил угли в камине, опираясь на подставку для дров, и прибавил: — Вот так вечер!
В это мгновение в кухню неслышно вошел приходской священник, мы почтительно направились к нему. Он протянул и сразу отдернул руку, поняв, что мы собрались ее поцеловать, затем велел сестре принести из погреба непочатую бутылку ликера. Мы снова уселись; ноги священника не доставали до земли, он, как и сестра, был маленького росточка, седина обрамляла розовую макушку, некогда черное одеяние выцвело, посерело. Ему недавно стукнуло восемьдесят, ходили слухи, что за долгие годы служения он накопил приличную сумму, из-за чего прослыл богачом. Он стал ругать ветер, потом снег и холодные местные зимы — впрочем, по своей воле он отсюда никуда не уедет, потом пожаловался на капризное лето и, наконец, с серьезным и задумчивым видом заговорил с доном Эмануэле о делах — тот собирался опять приехать в Вернаи читать проповеди.
Разговору мешала вода, которая то сильнее, то тише вместе с градом обрушивалась на крышу.
Казалось, беседа чрезвычайно занимала настоятеля, но тут дон Эмануэле вспомнил, как в его последний приезд в Вернаи сидевшая на первом ряду старушка уснула и свалилась на пол, вызвав всеобщее веселье и перечеркнув все его старания. Приходскому священнику было досадно, что посторонний об этом узнает; смутившись, он закашлялся, начал потирать руки, хотя и силился улыбнуться, я же слушал, как вода затапливает нежные луга плоскогорья, как град — уже редкий и не такой опасный — прячет свои холодные сокровища в низинах и оврагах. Тут, крепко обхватив красную бутылку ликера, с победным видом вернулась сестра, священник как раз сменил тему и заговорил о печальной судьбе винограда. Сестра застыла и принялась его упрекать: «А как же вера в лучшее? А как же душевный покой? А надежда?»
Она изъяснялась на местном говоре, растягивая гласные, как принято в Вернаи; потом почтительно обратилась к нам и начала расхваливать свой ликер, который готовила из цветов и плодов. Тут же нас угостила; ликер был отменный, пах свежей черешней, мы наперебой стали ее благодарить.
— А где нынче дон Иваури? Он-то где? Шесть лет как уехал из Кольеска, — поинтересовалась она, невозмутимо прервав поток комплиментов.
— Вы разве не знали? Его назначили в приход Экзерсы… будет там первым священником!
— Надо же, первым священником прихода… в Экзерсе! — повторили они оба и молча склонили головы.
Больше никто не нарушил молчания, с улицы, где, казалось, постепенно затихающий гнев небес не оставил камня на камне, тоже доносилось молчание, одно молчание. Все глубоко задумались над тайнами церковной иерархии, воплощала которую мудреная архитектура церквей, возведенных в Экзерсе знаменитых церквей; мы чувствовали, как на нас ложатся, подобно теням граничащих с плоскогорьем неприступных вершин, тени святой и вечной церковной власти.
Внезапно луч света упал на розовые цветы в бутылке ликера, на стоящие в полутьме рюмки, пробудив в горле и в сердце уже угасший вкус. Сестра священника поспешила к окну и распахнула его: свет становился все ярче, было холодно, очень холодно, двор покрывали лужи, повсюду лежал град, похожий на снег.
— Поздно, мне пора, скоро закат, — сказал дон Эмануэле.
— Да, поздно, мне тоже пора, до вечерней службы надо заглянуть к больному. Пошли!
Но мы не двигались с места, хотя час был действительно поздний; мы предвкушали, как в лицо дохнет зябкое лето, ждавшее нас со своими прекрасными травами, с полным всяческих наслаждений вечером, с разбросанными грозой сверкающими градинами, что ожерельями украсили все вокруг. Я никак не мог
