Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
– А что здесь вообще происходит? – Александр Яковлевич кивнул на сдержанно переговаривавшуюся публику.
– Все время забываю, что вас более года в России не было, – фон Берг отпил шампанского и скривил губы. – Да-с, так вот, месяцев шесть назад появился в Петербурге некий целитель – то ли грек, то ли армянин. И мгновенно стал известен в высшем свете. Интереснейший тип. Мошенник, конечно, но ловкий. Куда там вашему Крашенинникову. Этот гуру, как он себя зовет, смешал в кучу восточную медицину с западной мистикой и прочей заумью. Публике нравится. На самом деле кое-что толковое в его учении есть. Кстати, госпожа Ганевская – верная ученица гуру. Вначале со мной работала, на пользу отечеству таланты свои применяла. Теперь Трубецкой числит ее по своему ведомству. Обычная наша неразбериха…
Усики фон Берга иронически дрогнули.
– Сюда весь Петербург ездит. На оздоровительные сеансы. Гипноз, массаж, акупунктура. Заодно и мистикой побаловаться. Ну понятно, двор, великие князья тоже посещают… модно-с. Сегодня государь обещал быть. С минуты на минуту ждем. Вы, собственно, здесь затем, чтобы, как и обещано, быть представленным.
Александр Яковлевич внутренне ахнул. Да как же так! Он и сделать-то ничего не успел. По-видимому, чувства его явственно отразились на лице. Фон Берг улыбнулся.
– Ох, не знаю, как с вами быть, голубчик. С одной стороны, ваша прямота и неискушенность мне даже импонируют, а с другой… Понимаете, какая произошла метаморфоза? Служака Трубецкой ни в какие «перестановки» никогда не верил и даже, рискуя карьерой, докладные на высочайшее имя писал. Да я и сам не верил. Но по долгу службы был обязан взять в производство. А теперь ветер, что называется, переменился. Теперь Трубецкой в фаворе. А я вроде как пустой фантазер, зря государев хлеб ем. Крайним сделали. Да оно бы и ладно, обычные интриги, но…
Фон Берг скривился, словно шампанское было слишком кислым, и придвинулся ближе. Александру Яковлевичу показалось, что барон сильно постарел.
– Но злая ирония судьбы состоит в том, что именно теперь, когда на Перестановку окончательно махнули рукой и Комитет для исследования повреждений Александровской колонны занялся сохранностью столпа, я нашел доказательства того, что Перестановка имеет место быть. Это и есть Третий путь! Да только как это доказать служакам, ничего не желающим видеть дальше своего носа!
Последние слова фон Берг прошипел, брызгая слюной. Верхнее веко над его левым глазом нехорошо задергалось.
– Теперь уж я с вами, господин Калашевский, ни в какие игры не играю: не до игр. Дело оказалось сложнее, чем представлялось вначале. Уже не понять, кто друг, а кто враг. Времени почти не осталось. Потому рассказываю самое важное. Существуют основания полагать, что батюшка ваш, волею случая, оказавшийся у постели умирающего поэта, мог… как бы это поделикатнее выразиться? В общем, у вашего отца могут храниться некие бумаги, касаемые Перестановки. Тот, кто до поэта историю государства Российского писал, хоть и талантлив был, а не сопоставил, не сложил всё вместе. А поэт обычный мужицкий бунт принялся изучать – и все понял! Так ведь гений истинный. Если вдуматься, как могло случиться, чтобы безграмотный казачишка да вдруг царем себя объявил? И ведь поверили, пошли за ним! Да не только крестьяне, вот в чем незадача. Бунт ведь на то и бунт, что бессмысленный и беспощадный. Это как раз поэт и подметил. Тут и противоречие. Беспощадность – да, была! Так на то и война. Но бессмысленность? Все было отлично продумано и организовано. Пугачев до Казани дошел, порядки новые вводил. Чуть не пол-России бунтовщик захватил. Какая уж тут бессмысленность? Не-ет, тут другое. Поэт что-то понял про Перестановку! Начал искать в архивах доказательств. И надо полагать, нашел! Какие-то важные документы и о Пугачеве, и о Петре Третьем. И написал. Потом, правда, по Высочайшему требованию, все переписал. А переписав, оставил потомкам намек на то, что не все так просто: русский бунт, дескать, бессмысленный. Остальное, мол, додумывайте сами. И что еще важно, бумаги эти архивные исчезли, как не было, хотя Третье отделение за ними и охотилось, уж поверьте мне. Ведь даже непосвященному странно: поэт великий, ну стихи сочинял, ну вольнодумец, возможно. Но чтобы вокруг его смерти столько слухов ходило… С чего бы это?
Разнобой голосов вдруг смолк, по комнате волной прокатился шепот. Фон Берг дернул головой и, поглядывая на дверь, заговорил быстрей:
– Заведение это государь посещает сугубо неофициально, без формальностей. Следовательно, есть шанс. Так вот, вы должны подтвердить Его Величеству, что таковые архивные бумаги существуют и что хранятся они у вашего отца. Он-то поди представления не имеет о том, чем владеет. Важно, чтобы государь позволил сии бумаги срочно изъять и изучить. Меня, как видите, оттерли, фантазером считают, вроде сочинителя Булгарина…
Тут двери распахнулись, в них появились двое военных. Толпа замерла. В обычном офицерском мундире царь показался Александру Яковлевичу ниже ростом и проще, чем на портретах.
Дальше все было не так, как представлялось Александру Яковлевичу. Совсем не так. Не было ни музыки, ни торжественного представления, ни чинных поклонов. Государь улыбнулся и в сопровождении адъютанта прошел через комнату. За ним следовал невысокий смуглый господин в нелепом наряде – широкой короткой куртке с кушаком и в таких же панталонах – и, кланяясь так низко, что в ярком свете поблескивала лысина, тараторил нечто неразборчивое. Его Величество благосклонно кивнул головой и подошел к великому князю, по-прежнему стоявшему у окна.
– Никуда не уходите! – фон Берг ожег Александра Яковлевича острым взглядом. – Нау ор невер, как говорят англичане. Сейчас или никогда! Да-с, именно так!
И фон Берг растворился среди публики. В ту же секунду рядом с Александром Яковлевичем возник Трубецкой.
– Ну-с, – вид у Трубецкого был оживленный и довольный, – надеюсь, вы не скучаете.
И тут же скорчил понимающую мину.
– Ну да, ну да, как же это я не сообразил! Вам фон Берг, поди, аудиенцию у самого государя готовит. Прямо завидно даже. Хотя почему бы, собственно, и нет? Вы ведь действительно герой, спаситель губернатора. Я лично в докладной на Высочайшее имя вас самым наилучшим образом охарактеризовал. Только…
Трубецкой хитренько улыбнулся и сложил мягкие ручки на животе.
– Если верить госпоже Ганецкой, то никаких тайных бумаг поэта, якобы хранящихся в доме вашего отца, не существует. Тут ведь метода какая? Родители полагают, что малые дети неразумны, и многое при них говорят, что для чужих ушей не предназначено. Дети, вырастая, конечно же, не помнят ничего, что при них говорилось. А вот госпожа Ганецкая по специальной методе умеет эти воспоминания наружу вытащить. Так вот,
