Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Вдруг посерьезнев, Трубецкой доверительно прикоснулся к рукаву Александра Яковлевича.
– Вот что я вам скажу, молодой человек. Мне решительно непонятно, что вы здесь делаете. Да вы и сами теряетесь в догадках. Потому мой вам совет: уходите немедленно. А уж фон Берга я беру на себя, вам его бояться не нужно. Да и не до вас ему скоро станет. Я вам по секрету, как герою, скажу. Расформировывает государь наше Третье отделение. Вот Пруссак и суетится… Ну так пойдемте, я вас провожу…
Увидев, что Александр Яковлевич не торопится, Трубецкой внушительно добавил:
– Вы, конечно, молодец, спору нет, но если останетесь, последствия могут быть самые серьезные и непредсказуемые. Это я вас официально предупреждаю.
Александр Яковлевич оглядел зал. Он совершенно растерялся и не понимал, что ему делать. Один раз он уже предал Асю… даже если она была бомбистка. А теперь ему предлагают предать фон Берга. И тоже непонятно, кто такой барон – честный офицер или хитрый карьерист. Александр Яковлевич чувствовал, как слабеет воля, как растерянность превращается в страх, и страх этот, как тогда, в детстве, подталкивает его бежать, не разбирая дороги…
– Ну вот и все! – от энергичного восклицания фон Берга Александр Яковлевич вздрогнул. – Аудиенция получена, но… – Он с сомнением оглядел Александра Яковлевича: – Впрочем, нет, пожалуй, так даже лучше. Его Величество любит, когда попросту.
Александр Яковлевич так и не понял, когда исчез только что стоявший рядом Трубецкой. Как сомнамбула он двинулся следом за фон Бергом. В какой-то момент они оказались в тихом кабинете. Александра Яковлевича поразило лицо государя, большой лоб, скорбные, почти больные глаза в морщинках, ровный нос, выбритый подбородок, кажущийся беззащитным среди пышных бакенбард.
От волнения Александр Яковлевич пропустил начало разговора, и только почему-то кивал головой, время от времени поднимая глаза на царя. В ушах звенело, под языком покалывали иголочки.
– Так ведь много до чего можно дойти, барон, – пробился к нему мягкий баритон. – Вы еще, чего доброго, и Христа в свою теорию поместите. Святое Воскресение этой своей Перестановкой объявите. Или как вы там писали в докладной? Три шестерки суть перевернутые три девятки… Боюсь, этим отечество не спасти.
– Ваше Величество! – Голос фон Берга больше походил на сдержанное рыдание. – Не в том дело, поверьте! Я позволил себе обратиться лично к вам только перед лицом серьезнейшей опасности…
– Все понимаю, дорогой барон! И ценю ваше старание. Но ведь, как мне доложили, опыты ваши ни к чему не привели. А слухи, знаете ли, уже поползли. Европа, того и гляди, начнет упрекать нас в язычестве. Перед просвещенными народами неловко.
– Как же, Ваше Величество, да ведь на вас покушаются, а мы как слепые котята… Позвольте хоть бумаги… Ведь бороться нужно!
– Знаете, что я понял в последнее время? – Голос государя погрустнел. – Главное в жизни – это со смирением принимать то, что лежит за словом «никогда». Все уходит безвозвратно, и ничего нельзя вернуть. А что до покушений… Мне вот докладывали: недавно в Петербурге старушку топором зарубили. Про нее думали, что богатая скупщица. А на поверку оказалось, что рубля за душой не имела, на медные деньги жила. Да еще содержала увечную племянницу. Но главное, что не бандит какой-нибудь убил, а вполне нормальный человек, студент. Ведь знал, что в каторгу пойдет, а все равно. Говорят, анархическими идеями Кропоткина Петра Алексеевича вдохновлен был. Вот ведь тоже – большой ученый, князь из рода Рюриковичей, и вдруг такое. Мне тут некие умники докладывают: анархизм – это, дескать, так, теория, абстракция полная, плод беспокойной мысли…
Повисло молчание. Фон Берг почтительно ожидал продолжения. Александр Яковлевич находился в полной прострации. Царь оказался совсем не таким, каким он его себе представлял.
– Так и получается: князь придумал абстрактную теорию, а старушка за нее жизнью заплатила. Да и она ли одна? А самое страшное – как тут бороться? Русский человек – он ведь абстракций не воспринимает, для него это план к действию. И вот с одним таким русским человеком еще можно справиться, с другим, с третьим. А с абстракцией, нет, никак невозможно. Абстракцию не повесишь и в каторгу не сошлешь. А так… Последователи той абстракции, как видите, каторги не боятся. С ними как-то по-другому нужно. Только вот как? А вы в вашем Третьем отделении своими карательными мерами порождаете только новых убийц да бомбистов. Вот и эта Перестановка – чистая теория, как я понимаю. Такая же абстракция. Ее русскому человеку точно нельзя предъявить. Иначе он, упаси бог, тут же начнет ее на практике применять. Чего доброго, действительно столп Александрийский опрокинет. Из любопытства одного опрокинет. А уж что дальше начнется… даже думать не хочется.
Царь помолчал и покачал головой:
– Может быть, я старею. Старость – это, знаете ли, когда понимаешь, что нужно сделать, а руки опускаются…
Он хотел добавить что-то еще, но тут снова появился смуглый господин и, согнувшись в пояс, застыл. Его Величество ожидали на сеанс оздоровительного массажа. Государь взглянул на смуглого господина и поднялся. Уже выходя из кабинета, он оглянулся и мягко сказал фон Бергу:
– Вы уж не огорчайтесь, барон. Тут только время требуется. Может быть, со временем все эти абстракции сами исчезнут. Вот разве тогда…
Эпилог
Арестовали Александра Яковлевича в Варшаве, по пути в Гейдельберг. Он так до конца и не понял, в чем именно его обвинили. Кажется, в связи с Асей, то есть никакой не Асей, а хорошо известной Третьему отделению бомбисткой Засольцевой Верой Ивановной. А еще ему приписали участие в каком-то подпольном кружке. С того самого момента, когда увезли его из Варшавы в арестантской карете, Александр Яковлевич совершенно перестал воспринимать действительность. И только оказавшись в Петропавловской крепости, подивился занятному совпадению: поместили его в Трубецкой бастион. Неужто это господин Трубецкой специально так постарался?
Впрочем, ни о Трубецком, ни о фон Берге Александр Яковлевич никогда более не услышал. Перстень вот только сохранил на память. Да еще осталось ощущение, что прошел он мимо чего-то большого и важного. Может быть, самого главного в жизни. То ли по глупости, то ли по неумению вовремя распознать он это главное проворонил. Что-то такое, что могло бы изменить не только его жизнь, но и позволило бы, как мечталось в юности, спасти отечество и стать настоящим героем.
И в камере, и потом, после несостоявшегося расстрела, по
