Избранное - Николай Иванович Наумов

ж? Отец-то поплакал, поплакал, хотел было с жалобой кинуться, да умяли его: одно дело постращали, а вторительная причина пятьдесят рублёв ему исправник-то выдал… Ну, и взял он, — чего доспешь? Судом-то разве возьмёшь чего? Самого же мужика-то и обвинили бы поди. Што ж, по пути это деют, батюшка, аль нет? По пути это деяли, што ль: как наедет, бывало, исправник-то, а притон-то он завсе имел у Ивана Афанасьича, так, первым это делом было, нагонят ему баб да девок, — утешай его милость плясом да песнями, да хороводами… Вином это хошь захлеснись, перепоят всех и поведут хоровод-то в натуральном виде. Вот и гляди-поглядывай, честной мир. Учись у высшего чина людей уму да разуму, как на свете жить! А разинул коли ты рот, заикнулся только, и — бунтовщик вышел, цепей-то да каторги насулят, што и жизни не рад станешь. Так где же, родимый, отколь просвету-то ждать нам?.. Научи! — произнёс он, и, глубоко вздохнув, сложил на груди руки как бы в ожидании моего ответа.　

Но что же я мог сказать старику в ответ на подобный вопрос его?　

Освободив Зажору из-под ареста, я вытребовал в Клушино волостного голову, писаря и обязал не отлучаться из деревни Ивана Афанасьевича Степного, обвиняемого Зажорой в незаконных поборах во время служения его хозяйственным заседателем в волости. В сущности, мне поручено было произвести только дознание — не заключается ли в пророчествах Зажоры чего-либо противозаконного. И так как ничего противозаконного, по отзыву спрошенных мною крестьян, в словах и действиях его не находилось, и если он дозволил себе укоризненно относиться к некоторым действиям земских властей, то укоризны эти, никоим родом не нарушая чувства справедливости, не могли быть поставлены ему в вину, потому что были только слабой иллюстрацией той действительности, какая существует в Сибири в невероятно грандиозных размерах, то я мог бы ограничиться только произведённым мною дознанием и тем покончить это дело. Но в то время я был ещё молод и смотрел на службу как вообще смотрели на неё многие идеалисты шестидесятых годов. Эти люди не ограничивались одним только формальным исполнением предписаний. Они смотрели на службы не как на средство существования. Приняв на себя служебную миссию, они стремились приносить народу осязательную пользу, изучать его нужды, защищать его интересы, преследовать всеми зависящими от них средствами зло, разъедающее жизнь народа, и по возможности указывать на те средства, которые вернее всего бы могли уврачевать язвы, скопившиеся веками на его организме. Большинство этих людей, столкнувшись с неодолимыми препятствиями, потерпели полное разочарование, и многие из них, обвинённые в политической неблагонадёжности единственно потому, что не брали взяток и мешали брать их другим, покинули навсегда служебное поприще.　

Существование тёмных поборов, производимых с народа различными способами, теперь уже ни для кого не составляет секрета. С первого же дня моего служебного поприща меня поразило это зло, тяготеющее над народом, зло, во многом неуловимое и с трудом поддающееся самому зоркому контролю. Воспользовавшись показанием Зажоры, я снова спросил крестьян деревни Клушиной, действительно ли собирали с них деньги на шитьё царской одежды и на плакаты. И снова мне пришлось убедиться в той горькой истине, что лицо, облечённое властью, никогда не узнает от народа правды. Я не раз задавал себе вопрос: почему это? Почему крестьянин, обладающий замечательной наблюдательностью, способный сразу увидеть, что человек, задающий ему подобные вопросы, руководится добрым желанием принести ему же пользу, оградить на будущее время его интересы, — никогда не откроет истины? Один на один, в приятельской беседе за чайком, он расскажет вам такие факты, от которых буквально волос становится дыбом, но попробуйте придать этим заявлениям его не голословный характер, и он тут же, в ваших глазах, беззастенчиво отопрётся от своих слов. Почему?.. В ответ на этот вопрос я приведу слова старика Якова Сысолова из деревни Кокуй, Тарсминской волости, Кузнецкого округа, Томской губернии, который, во время производства мною следствия по убийству, видя все мои старания открыть убийцу тщетными, шепнул мне на ухо, когда сидел со мной один на один: «Не ищи лучше, батюшка: ничего ты не найдёшь! У нас все знают, кто убил, да никто не скажет!».　

— Да почему же не скажут, объясни ты мне ради бога! — спросил я, поражённый его словами.　

— Э-эх! словно ты малое дитя, родимый, погляжу я! — улыбнувшись, отвечал старик Сысолов и покачал головой. — Ну, посуди сам: сегодня ты здесь, а завтра уехал да и был таков, а ведь нам-то здесь жить доводится. Кому же любо грех-то на себя накликать? Ведь те-то, кого грех-то в этом деле попутал, — богатые, властные люди, чиновники-то с ними запанибрата живут, а мы-то што? Любой из них дунет только — и нет тебя. Ведь кабы, батюшка, ваш-то брат, чиновник-то, все бы на один покрой были, так оно што бы правду-то таить, для чего? Резону нет! А то, вишь, ведь на тыщу-то чинов разве один только добродетельный выищется, да и тот, родимый, недолговечен в наших местах. Приехал сегодня, повернулся, а там, гляди, уж и нет его…　

Неужели найдутся скептики, что не увидят в этих словах старика Сысолова выстраданной народом мудрости?　

Как и следовало ожидать, на заданные мною вопросы и волостной голова, дослуживавший третье трёхлетие, и писарь, чуть ли не выросший в этой волости, и Иван Афанасьевич, почтенный, представительный старичок, в манере обращения которого и в способе выражения проглядывала большая опытность в сношениях с «образованными людьми», — отвечали, что ничего подобного с искони не бывало у них, что Зажора совсем негодный человек, который и сам-то запутался, да и других только зря путает. При этом, как водится у подобных людей, Иван Афанасьевич тотчас же сумел к слову предуведомить меня, что «его всякое начальство знает даже　оченно хорошо и завсегды к нему было расположено в самом лучшем виде»…　

Более из любопытства, чем для достижения своей цели, я потребовал Зажору, для дачи ему очной ставки с Иваном Афанасьевичем, головой и писарем, призвав при этом в свидетели несколько человек крестьян. Войдя в избу, старик Зажора нисколько не смутился, увидя людей, от которых, по выражению его, он терпел гонения. Помолившись на икону и поклонившись мне, он с самым незлобливым видом поклонился и Ивану Афанасьевичу, и голове, и писарю.　

— Ну, вот, старик, — начал я, обратившись к нему, — я спрашивал и крестьян вашей деревни, и голову, и писаря, и Степнова, правда