Избранное - Николай Иванович Наумов
— И все так делали?..
— С испокон веку, сударь, так деялось и делается… Здесь был исправником, сударь, Иван Мироныч Конаев… так такие ведь капиталы нажил: во многие десятки тысяч!..
— От инородцев?
— По большей части от них… Он и Назара Степаныча Куртегешова в люди вывел; и тот имеет теперь капиталу, пожалуй, тысяч… сто, коли не более… Кто был Назар Степаныч лет тридцать тому назад, если посказать?.. Бедный инородец… в работниках жил, и не раз был бит за воровство. Ну, сказать правду нужно, сударь, парень он вёрткой, не дурак… Вся его фортуна началась с того, что попал в толмачи к Ивану Миронычу, ну, Иван Мироныч… оценил его и усчастливил…
— Чем же?..
— Много, сударь, было дел меж ними, если перетряхнуть старину… Бывало и так: навезут крестьяне Ивану Миронычу хлеба, да пошлёт он ещё закупить его от своего имени по уезду, ну и накупят. А ведь у инородцев хлебопашества нет, обруселые только занимаются им, да и то спустя рукава, а черневые инородцы в редкость, которые сеют ячмень, да и то в недавнее время только стали заниматься этим. Зима для них всегда голодное время. Вот, бывало, Иван Мироныч и сделает распоряжение, чтобы крестьяне не смели инородцам задавать хлеба в долг, потому-де, пользуясь их нуждой, они только разоряют их этим путём. Кто же посмеет пойти против его воли!.. Ну, крестьяне и не дают инородцам хлеба. Пользуясь этим, Иван Мироныч скупленный-то хлеб через Назара Степаныча и раздаёт инородцам в долги, да впятеро дороже, чем бы крестьяне роздали… а потом и выбирает с них долг шкурками да скотом. Шкурки-то как накопятся, он и отправит с Назаром Степанычем в Ирбит на ярмарку или в Нижний. Затратит он на покупку хлеба много тысячу, две, а вернёт пять… да десять… Оно и оборот!.. И вином торговал он таким же порядком; да не буду греха таить: на много тысяч, сударь, и фальшивых ассигнаций переведено им через руки Назара Степаныча в тайгу к инородцам. А скот-то, скупленный у инородцев за фальшивые деньги, перепродавали на десятки тысяч крестьянам да купцам…
— Неужели всё это правда, Никита Васильевич?
— О-ох, сударь… много похоронено тёмных дел в наших горах! — с грустью в голосе ответил он. — На вид-то только они красивы: любоваться да любоваться ими надо, а как поживёшь в них, присмотришься к тому, чего творится в них… так бежал бы из них за тридевять земель… Поневоле махнёшь только на всё рукой да и скажешь: на то здесь и Сибирь, на то и глухая она сторона, чтобы всякая правда в ней за сказку другим казалась… Далеко в старину не буду, сударь, заглядывать, — вздохнув, начал он. — Уж в ближнее время, в бытность мою здесь, в 186… году, у инородцев был голод, какого и старики не запомнят… Перемёрло их от голода страсть сколько… По тропам в горах находили целые семьи мёртвыми; как, значит, тащился муж с женой да детьми из гор, силясь добраться до какой-нибудь деревни, так и падали на дороге… в одной версте, глядишь, один ребёнок брошен, а там другой, а подальше и мать на корточки присела да Богу душу отдала, а где-нибудь в горе и отец свалился… уж, значит, не было сил подняться в гору, так и застыл. Многие трупы детей изглоданными находили — это уж, стало быть, мясом своих детищ питались. В иной юрте в лоск всю семью мёртвой находили с изглоданными руками и ногами… У другого инородца ещё хватало силы добраться до улуса обруселых инородцев или до деревни… да тут, у околицы её, он и Богу душу отдавал… Ужас, ужас только рассказывать, чего творилось!.. Одни мрут, а другие, пользуясь этим, наживаются около них. Разбой стоял несосветимый; за пудовку ячменя с них, несчастных, брали, чего только глаз видел. Купцы эти и торговые крестьяне христианами пишутся, а в эту пору хуже зверей уподобились, сотнями бежали инородцы, всяким богом умаливали выдать им в ссуду хлеба. Начальство вникло в бедственное положение их, да заместо того, чтоб сейчас же, не теряя часу, оказать помощь, возбудило вопрос: можно ли инородцам выдать в ссуду хлеб из запасных крестьянских магазинов, так как хлеб этот составляет неприкосновенный крестьянский капитал? И пошёл этот вопрос гулять да погуливать: иная бумажка эта где-нибудь неделю-две под сукном полежит, а народ-то мрёт да мрёт!.. Ну, к весне и вопрос разрешился: «можно выдать». Только уж многие из ходатаев-то не нуждались больше ни в какой ссуде, кроме поминанья за упокой!.. Хорошо-с! Во избежание каких-либо корыстных притеснений со стороны русских волостных начальников, при выдаче инородцам хлеба в ссуду из магазинов, командировали чиновника производить эту выдачу, господина О-на. Вот этот-то господин чиновник, сударь, и натворил чудес… Инородцы издыхают от голода, вопят: давай хлеба!.. А он говорит: коли поднесёте мне вот столько-то, так сейчас выдам, а не поднесёте, так я ещё буду производить удостоверение: настолько ли вы благонадёжные люди, что, взявши хлебную ссуду, будете в состоянии возвратить её. Что было делать им, сударь? И полезли они в кабалу к крестьянам, штоб дали им денег — подарить чиновнику, штоб не дал им помереть бы с голоду и выдал хлеб. Да ведь в какую кабалу залезли!.. Иные вот уж несколько лет работают на крестьян за этот долг… и всё-таки не могут отработать!.. И нажился таким путём господин О-н… Вернулся в город да домик купил… лошадками обзавёлся… Теперь, сказывают, и пасека есть… и жёнушка щеголяет в шелках; а прежде, сказывали, и ситцевое платьице было в редкость…
— Неужели эти подвиги его остались в секрете?..
— Здесь, сударь, ничего в секрете не остаётся! Все это знают, да ещё его же похваливают: молодец, говорят, нашёлся около хлебного дельца… и сам с кормом стал!.. — с иронией закончил Никита Васильевич. — Такими-то путями, сударь, и обнищали здешние инородцы. Теперь уж в редкость где встретишь зажиточного инородца, да и тот, кто теперь считается богатым, в прежнюю пору казался бы бедняком. Вот как времена-то переменились… Што, сударь, сказать вам: уж коли
