Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс
Хейзел не собиралась ни встречаться с прокурором, ни вообще участвовать в уголовном расследовании – и уж тем более давать в суде показания против Уайта. С чего бы? Ей и так уже казалось, что суд идет.
К концу октября депрессия накрыла ее с головой. Это была та депрессия, при которой умыться было так же сложно, как вынести мусор, а принять душ вообще казалось невыполнимой задачей. Та депрессия, из-за которой ей стало совершенно наплевать на какие бы то ни было дальнейшие достижения. Та депрессия, из-за которой она ударилась в идиотский девчачий подростковый селфхарм. Правда, она себя не резала, ничего такого. Она, скорее, себя вырезала из реальности. Мысленно. Словами.
Онадураонауродинаонажирнаяниктоникогдаеенеполюбитонанеудачницаиполныйлузер
Каждое утро по будням ее папа поднимался на третий этаж с кружкой кофе, нарочито жизнерадостно отдергивал занавески и желал дочери доброго утра. Как будто ее жизнь не кончена. Если она отказывалась вставать, он применял прием «я тебя очень сильно люблю, а теперь давай, возьми себя в руки» и пытался сравнить их ситуации. Если он смог выдержать напалм культуры отмены в кампусе, значит, и она сможет выдержать сексизм провинциальной Америки. Потому что это ему еще жить и жить в Ривербурге, мрачно посмеивался он, прихлебывая эспрессо.
О, ну конечно. Да ни в какое сравнение не идет его непыльная работенка среди потихоньку бурлящих говн Колледжа и ее ежедневное перемалывание в фарш в этой общеобразовательной мясорубке под названием старшая школа Ривербурга.
Потому что школа превратилась в балаган: статьи о случившемся выходили в Riverburg Record почти каждый день. Стены туалета были исписаны предположениями, кто же все-таки заявил на Уайта, и Хейзел лидировала среди кандидатов. Некоторые ученики проявляли пассивную агрессию, некоторые всего лишь исподтишка грубили, но большинство, особенно девчонки, попросту старались держаться от нее подальше, словно она могла их чем-то заразить.
По правде говоря, не все в Ривербурге выступали против Хейзел. Одна и та же группка учеников переходила вместе из класса в класс и уже так насмотрелась на нее, что ощущение новизны поутихло. Некоторые из ребят были настроены против Уайта и ясно давали понять, что хотя бы идеологически приняли сторону Хейзел. Кое-кто был даже в целом ничего. Тот же Алекс Эндрюс мог бы тоже считаться более-менее нормальным – если бы поубавил градус своего сарказма или хотя бы проявлял его к месту. Может, он имел на нее какие-то виды? Но у него не было шансов: Хейзел зареклась связываться с парнями. Мира Шарма, у которой весь ноутбук был облеплен стикерами с разными инди-группами, пригласила Хейзел в учебный клуб. Хейзел пошла, потому что ее заставила мама, которая теперь лечилась у матери Миры и очень радовалась этому приглашению, но в итоге в клубе их осталось всего трое: Хейзел, Мира и Алекс. Вечер они провели в столовой в доме семьи Шарма, смущаясь и уткнувшись в телефоны вместо учебников.
Эйприл же была другой. Они мало разговаривали, но вместе проводили окно между уроками в библиотеке, сидя по разные стороны большого овального стола и занимаясь каждая своим делом, время от времени обсуждая домашку или грядущую контрольную. Эйприл была клевая, – добрая душа, как сказала бы Рамона, мать Луны, – а еще Эйприл прилагала усилия, хотя Хейзел в ответ вела себя странно. Но Хейзел также понимала, что сильнее всего Эйприл хотела поговорить о Уайте, а ей касаться этой темы во время уроков хотелось меньше всего. Да и в любой другой момент. Лучше уж остаться совсем без друзей или сгореть заживо.
В целом в школе царило настроение про-уайтовское и от умеренного до средне-антихейзеловского. Так странно – раньше Хейзел даже любила школу. Она вспоминала Нью-Йорк – как ходила по школьным коридорам с полной сумкой книг на плече, такая невинно амбициозная, такая типичная старательная хорошистка из Бруклина, мечтающая влиться в ряды творческой интеллигенции.
Учителя относились к ней по-разному. Несколько человек обращались как с обычной ученицей, строго по делу, без симпатии, но и без неприязни. Некоторые – мисс Хардинг, которая вела экологию, и миссис Маркетт, учительница обществоведения – были откровенно добры к ней. Однако учитель английской литературы, мистер Миллер, по-настоящему – и это не преувеличение – ненавидел и ее, и еще больше – ее сочинения. Она использовала неполные предложения, она начинала фразы с «и». Она нарушала правила, не заслужив права на это. За короткий курс по творческому письму, где они работали над малой прозой, он поставил ей четыре с минусом. Она никогда в жизни не получала четверки с минусом по английскому. Чувство, которое он вызывал в ней на уроках, – будто она глупая, бездарная, жалкая и совершенно никчемная – было почему-то почти так же ужасно, как то, что заставлял ее чувствовать Уайт. Почти так же ужасно, как она заставляла чувствовать себя сама.
[■■■■■]
Хейзел постоянно откладывала работу над вступительным эссе для колледжа. Она так-то помнила, что дедлайн – первого ноября. Она вовсе не забыла о том, что в Вассар можно подать раннюю заявку на поступление. И говоря, что ей плевать на будущее, она кривила душой. Ей было не плевать. Она думала об этом ежедневно, ежесекундно, и прокрастинировала не потому, что беспокоилась слишком мало, а потому, что слишком сильно. Она до цифровых дыр проглядела сайт Вассара. У нее даже появилась целая подборка фильмов и сериалов, снятых на территории этого колледжа («Маппеты завоевывают Манхэттен», «Милая Фрэнсис», «Сексуальная жизнь студенток»). Она даже прочла «Группу», роман Мэри Маккарти 1963 года о восьми выпускницах Вассара.
В прошлом году Хейзел дважды посещала кампус. В первый раз они ездили всей семьей, в самый разгар осеннего листопада. Они оставили Вульфа в городе с Рамоной, а сами отправились в дом выпускников на общее ознакомительное собрание, экскурсию по колледжу и другие официальные мероприятия, рассчитанные в первую очередь на родителей. Позже той весной Хейзел разрешили съездить одной – она добралась на поезде и ночевала на полу в комнате у подруги, в общежитии. Вассар был сплошь шпили, башни, ворота, пруд и
