Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

мог не только убить, но и лишить своего расположения, что для меня было бы страшнее смерти. К тому же мысль о том, что по неосторожности я могу огорчить Первенца, приводила меня в трепет. Я привязался к Первенцу, полюбил его не меньше, чем самого господина. Ведь когда он начал делать свои первые шаги, именно я учил его науке мужества, умению держать меч, тайным боевым уловкам ассирийских мастеров-хареджей.

Первенец радовал господина и прилежанием, и всем своим видом. С самого раннего возраста в нем чувствовался достойный наследник господина, его кровь и стать. По моим наблюдениям, Первенец даже обещал превзойти господина мужеством и умением повелевать. Недаром в нем, кроме благородной крови господина, текла кровь дикого и независимого племени его матери. О мудрости же его судить было рано, ибо господин еще не допускал Первенца к делам, которые бы требовали проявления качеств, столь необходимых для решения сложных и запутанных вопросов, постоянно возникающих у нашего народа.

Первенец рос, и, глядя на него, я представлял себе то великое и светлое время, когда он встанет во главе большого войска и мы с ним расширим и укрепим границы наших владений. Кто знает, не падут ли стены Бабеллы – той самой Бабеллы, из которой пришлось бежать господину, – под натиском воинов его сына.

Сегодня, когда все, о чем я рассказываю, давно уж случилось, мне стыдно признаваться звездам в своей глупости и наивности. Я совсем одряхлел и скоро уже перестану оставлять следы на песке, но теперь я знаю, что Единый никогда не ходит прямыми путями. Его воля требует от нас гибкости и умения видеть в темноте, свойственных большим кошкам, что ночами бродят по барханам, ища отбившихся от стада овец. Мой господин еще и потому величайший из живущих, что всегда умел отличать подлинное от наваждения, а важное от мелочей. Мне кажется, что иногда, как во времена бедствий, так и во времена благоденствия, он и сам не понимал, почему совершал тот или иной поступок. Но этот поступок всегда оказывался единственно верным, и воля Единого была выполнена.

Хотя воспитание Первенца занимало почти все мое время, я не мог не обратить внимания на то, как возвысилась в глазах нашего народа Шари. Теперь никто не мог позволить себе даже косого взгляда в ее сторону. Ведь она была матерью Первенца! Хайгайри же оставалась скромной служанкой, и только иногда я замечал в ее глазах, обращенных на Первенца, странный отблеск, заставлявший меня настораживаться. Пророческий дар мой, как я уже говорил, теперь только мешал понимать происходящее, но, по мере того как Первенец рос и становился красивее и мужественнее, а Шари царственней, я все больше терял покой. По ночам сон не шел ко мне, и я мучительно размышлял о том, что мне следует делать, забывая, что воля Единого проявляется во всем и что все случившееся – часть какого-то плана, важность и величие которого, мне, дерзкому, постичь невозможно.

Наверное, господин просто не хотел думать о том, кто является матерью Первенца. Ему было важно передать наследие и Завет, ибо, по словам господина, Единый объявил ему, что только от сына его сына начнется тот народ, которому уготовано великое предназначение. Но мне, старому глупому слуге, было страшно и за Первенца, и за господина, и даже за Шари, хотя звезды, которые я тревожу своим рассказом, знают, что никогда во мне не было приязни к ней. Это был мир моего господина – мир, настолько же непонятный, насколько непостижим Единый, – и я боялся, что по моему недосмотру он может быть разрушен.

Шари относилась к Первенцу без любви. С тех пор как я в последний раз заглянул ночью в ее шатер, прошло много лет, но Шари, кажется, так и не смогла простить Первенцу того, что он не был ее сыном. И Первенец отвечал ей тем же, насколько это позволяли наши обычаи. Под взглядом отца он каждое утро целовал край ее куннета, но в глазах его при этом не было и тени любви. Правда, я не заметил, чтобы и к Хайгайри Первенец относился иначе, нежели как к служанке его матери.

Но прошло время, и эти мои волнения оказались позабытыми, потому что господин начал передавать Первенцу знание о Едином. То, как Первенец понимал его слова, сначала нравилось мне, а потом стало пугать.

– Есть два пути принятия Единого, два жизненных пути, – говорил господин, обращаясь к Первенцу. – Это Путь Любви и Путь Страха. По воле Единого мы сами можем выбирать свой путь. Но, выбрав единожды, обязаны до конца жизни с него не сворачивать.

– Что дает Путь Любви? – спрашивал Первенец и недоверчиво улыбался.

– Путь Любви, – говорил господин, волнуясь и по давней привычке теребя пальцами бороду, – тяжел и опасен, ибо Единый, заботясь о нас, остается суровым и непреклонным. Он требует бесконечного проявления любви и послушания, свою же любовь дарит скупо, и только немногим посвященным до конца понятен этот путь. Любить Единого и следовать Его заветам трудно, но необходимо, потому что именно так ежеутренне заново создается мир. Идя Путем Любви, ты несешь Его любовь людям. Не только ты, но и седьмое колено седьмого колена твоего будет нести Любовь. И никогда не будет иначе, как никогда не изменится этот мир.

– А что же тогда Путь Страха? – спрашивал Первенец, недовольно хмурясь.

– Путь Страха, сын мой, – отвечал господин с улыбкой, – это путь не мудреца, но воина. На этом пути ты тоже должен любить Единого, но еще больше бояться Его. Единый грозен и всемогущ, и ты несешь Его страх окружающим и славишь Его, призывая к повиновению под угрозой бед и проклятий. И седьмое колено седьмого колена твоего будет нести Страх. И никогда не будет иначе, как никогда не изменится этот мир.

– Какой из путей выбрали вы, отец? – Первенец продолжал хмуриться и упрямо сжимал губы.

– Ни один из них, – отвечал ему господин, сдвинув брови. – Я еще ничего не выбрал. А какой из путей предпочел бы ты?

– Я?.. – Первенец недоверчиво посмотрел на отца, потом перевел взгляд на меня. – Я – воин, мой путь был бы Путем Страха. Я часто наблюдал, как и вы, отец, и ты, Лутия, добиваетесь своего мечом, а не любовью. А мне не нравится быть среди тех, кто проигрывает… Вы говорите, отец, что Единый любит нас. Но можно ли любить слабых и подневольных? Разве мы любим наших рабов? А они нас? Как любить сильного, повелевающего тобой? Его можно бояться, можно ненавидеть, но любить… Нет, мне кажется, любить следует равного себе, иначе… Вот вы,