Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Звезды уже начали бледнеть, совсем как сейчас, уступая место солнцу, а я все еще сидел, мучаясь и не понимая, как мне поступить. Вспомнились наставления господина, которые он давал Первенцу… Но я всего лишь старый слуга, где мне разобраться в том, какой из путей следует выбрать. Что в этом случае будет Путем Любви, а что Путем Страха? Может быть, думалось мне, я все время оказываюсь посвященным в не предназначенные для моего ума дела, и поэтому Единый, которому я надоел своими неловкими поступками, хочет сейчас, чтобы я ушел в пустыню и никогда не возвращался? Но покинуть господина в такой момент было бы проявлением такой страшной неблагодарности, что даже подлый Нахор имел бы право отвернуться от меня.
Когда солнце начало припекать так, что перед моими глазами поплыл красный туман, я понял: есть еще один путь, самый простой. Поскольку Нахор является главным помощником Шари в заговоре против Первенца, то я должен убить его. Вряд ли Шари рискнет в таком деле довериться кому-нибудь еще, кроме этого негодяя. То, что после этого я должен буду умереть от руки своего господина, не волновало меня. Зачем жить, если не можешь исполнить своего предназначения?
Но выполнить задуманное оказалось совсем непросто. Нахор-Авилот, словно почувствовав опасность, все время держался около господина, отлично понимая, что в этом случае я не смогу выпустить его подлую кровь. Ибо нарушить запрет господина прямо у него на глазах значило бы нанести ему несмываемое оскорбление. Время шло, а у меня так ничего и не получилось. Я уже говорил, что в делах, которые нельзя решить мечом, теряю способность соображать и предсказывать будущее хотя бы на шаг вперед.
Шари, избалованная и надменная Шари, сама помогла мне. Наверное, тяжесть первой беременности помутила рассудок Шари, и обычная расчетливость изменила ей. Весь наш стан слышал, как она кричала, когда начались роды. Но кричала она не от боли и не от страха. Я первым прибежал на крики и увидел господина, стоявшего перед ее шатром. Все это время он относился к Шари, как к сосуду с драгоценной жидкостью, и теперь эта жидкость могла расплескаться от ее гнева, лишая господина ребенка от любимой женщины. Потому что, несмотря ни на что, господин любил Шари великой любовью. А она требовала от господина невозможного: чтобы он лишил Первенца его права, давая возможность наследовать ее сыну. Мне показалось, что в отчаянии господин может убить и Шари, и ребенка – еще не родившегося, но уже ставшего причиной его горя. Но господин опустил голову и замер, как будто прислушиваясь к чему-то. Странная мысль пришла мне в голову: уж не просит ли господин Единого послать ему дочь? Ведь только появление на свет девочки могло бы избавить господина от необходимости делать ужасный выбор.
Вспоминая те давние времена, я думаю, что именно тогда Единый впервые пожелал, чтобы мой господин выбрал наконец один из двух путей принятия Его воли. Но господин колебался, ибо в нем, попеременно побеждая друг друга, уживались и Страх, и Любовь. Он все еще старался понять, что ему делать, когда из шатра Шари раздался крик новорожденного и старая полуслепая служанка, помогавшая в родах, сообщила господину, что Шари принесла мальчика. Господин упал на колени, и я отвернулся, чтобы не видеть его лица.
Наступила тяжелая пора. Единый, недовольный господином, послал нам мор и засуху, и овцы наши сильно ослабели. Но сами мы ослабели еще больше. Чувствуя нашу слабость, соседи, которых мы обычно держали в страхе, подобно нумхат, злобным птицам мертвых, стали нападать на наших пастухов, захватывать пастбища и угонять наши стада. А господин все не мог сделать выбор, и время по велению Единого как будто остановилось. Казалось, даже воздух вокруг нас сгустился, сделался липким, как смола ливанского кедра, и все страшнее становилось нам, окружавшим господина. Потерял свою былую наглость подлый Нахор-Авилот, так и не вышла из шатра Шари. Растерянно бродил между нами Первенец, пытаясь понять, что происходит. А забытый всеми Второй плакал навзрыд на руках у кормилиц. Я же, бедный слуга, метался, не зная, как помочь господину, вопрошая Единого и не слыша никакого ответа.
Но все проходит, все исчезает в бездне времени, и только звезды, которые сейчас, съеденные солнечными лучами, уже почти погасли, останутся неизменными и завтрашней ночью, и тогда, когда даже след от меня, дерзкого, сотрется и превратятся в прах многие еще не рожденные. Эта мысль странным образом успокаивает меня, потому что все мои проступки кажутся мне теперь мелкими и ничего не значащими в глазах Единого. Но тогда, в одну из мучительно жарких бессонных ночей я решил, что наступил момент, ради которого я жил, и Единый, выпустив из рук нить моей судьбы, позволит мне сделать то, ради чего я посвятил свою жизнь служению господину. Кто, если не я, сделает это? Кто, если не я, освободит господина от необходимости жестокого выбора? И пусть на мою голову падет гнев и презрение нашего народа!
Но что я мог знать о будущем и о собственном предназначении?
На следующий день, в самый разгар полуденной сиесты, когда никому не пришло бы в голову бродить под сжигающими лучами солнца, и даже овцы, сбившись в кучу, искали тени, я пробрался в шатер Первенца. Быстро скрутив ему руки и замотав лицо старой сомлой, я взвалил его на плечи и выскочил из шатра. Первенец был настолько ошеломлен моим появлением, что даже не подумал сопротивляться. Не таясь, готовый убить любого, кто попытается помешать мне, никем не замеченный, я выбежал со своей ношей из сонного стана и после некоторого раздумья направился на юг. Там начиналась великая пустыня, и никто не стал бы разыскивать безумцев, решивших углубиться в нее.
Невзирая на палящее солнце, я бежал,
