Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко

пока стан окончательно не скрылся из глаз, и тогда пошел медленнее, с каждым шагом чувствуя, как все тяжелее становится ноша на моих плечах. Но сам Первенец был легок, как новорожденный ягненок. Куда тяжелее был груз ответственности за самовольно принятое решение, за дальнейшую судьбу мальчика, за все, что могло случиться с оставленным мною господином. Не снимая с плеч Первенца, я все шел и шел, и только наступившая безлунная ночь заставила меня остановиться и аккуратно положить его на песок. К тому же запас воды, которую я прихватил с собой и которой время от времени поил Первенца, иссяк. До наступления нового дня нужно было найти источник. Но в этих краях я оказался впервые и не знал, где искать воду. Что ж, решил я тогда, если Единому будет угодно, чтобы мы выжили, то мы ее найдем. А если нет, то я не оставлю Первенца, не дам ему умереть мучительной смертью. У меня хватит мужества исполнить свой долг до конца.

Первенец уже успел оправиться от удивления и страха. Он внимательно смотрел на меня, и мне приятно было видеть, что мои уроки не прошли даром. Он совсем не боялся и ждал, что я скажу. Я устроил ложе из старых пальмовых ветвей и накормил Первенца финиками, которых, в отличие от воды, у нас было много, стараясь за этими мелкими делами укрыться от его вопрошающего взгляда. Но Единый внезапно надоумил меня.

– Ты, – сказал я, не отводя глаз от его пылавшего лица, – только начал проходить науку мужества. Для того чтобы наследовать твоему отцу и встать во главе нашего народа, ты должен многое понять и многое совершить. Потрогай мою ладонь. Она огрубела от меча и посоха. Но для этого мне пришлось пройти через множество испытаний. Только так рука юнца становится рукой воина. Понятно ли я говорю?

– Понятно, – Первенец с сомнением покачал головой, – но значит ли это, что я должен выбрать Путь Страха? Потому что это – путь мужчины, а не трусливой овцы… И еще скажи мне, Лутия, если знаешь, для чего Единому рабы? Разве Ему нужно пасти скот? Или носить воду? Не приятнее ли было бы Ему иметь дело с вольными людьми?

– Видишь ли, – сказал я смущенно, – я старый слуга, и не мне вмешиваться в дела моего господина. А тем более в дела Единого. Я учу тебя только самым простым вещам…

– Ты мне лжешь, Лутия! – возмущенно воскликнул Первенец, и я с удовольствием увидел впервые проявленный мальчиком гнев, достойный настоящего мужчины. – То, что ты говоришь, заставляет меня выбрать Путь Страха. Я не наказываю тебя только потому, что сам не верю в Путь Любви! Но это не умаляет твоей вины. Когда мы вернемся, я скажу отцу, чтобы он примерно наказал тебя за ложь.

Впервые мне пришлось опустить перед ним глаза. Я понял, что Первенец, оказавшийся без отцовской опеки, почувствовал себя моим полноправным господином. И от этого бремя ответственности становилось все больше, а груз на моих плечах тяжелее.

Солнце уже почти взошло, истаяли далекие звезды, которым я успел надоесть своими жалобами. Но даже сейчас меня охватывает дрожь, стоит только вспомнить тот день. В своем блаженном неведении Первенец не мог и помыслить, что у меня, презренного слуги его отца, хватило бы духу лишить его права первородства. Продлись наш разговор еще немного, и под взглядом Первенца моя решимость растаяла бы, как предрассветный туман под лучами солнца. Еще немного, и я отвел бы его обратно в стан отца. Но Единому было угодно, чтобы случилось иначе. Он послал мне недостающее мужество.

Краем глаза я заметил какое-то движение в темноте и успел вскочить на ноги. Я уже не был так быстр, как прежде, но успел-таки нанести несколько хороших ударов мечом, прежде чем на меня навалились и, набросив аркан на шею, лишили сознания. Как только оно снова пробудилось во мне, я понял, что крепко скручен и давно уже лежу лицом вниз на холодном, забившем глаза и рот песке. Но не моя судьба волновала меня. Я с ужасом представил себе, что могло случиться с Первенцем, красивым и стройным мальчиком, – и застонал, проклиная свое бессилие. Стон привлек внимание. Чьи-то руки схватили и подняли меня и, к своему удивлению, я увидел сидящего у кем-то разведенного костра Первенца, а вокруг него стояли люди в изношенной до дыр одежде пустынных жителей. Непохоже было, чтобы они собирались нанести ему какой-нибудь вред.

Я тут же убедился в своей правоте, потому что Первенец повернулся ко мне и засмеялся. Не буду скрывать, в этот момент ноги отказались повиноваться мне, и я упал на колени, благодаря Единого, не позволившего свершиться страшному злодейству. Но Первенец неверно понял мой порыв. Он улыбнулся еще шире и подал знак, чтобы меня подтащили поближе. Удивительно, но неведомые мне воины тут же исполнили приказание, хотя оно исходило от мальчишки, о первородстве которого эти люди не могли иметь никакого представления.

– Ну что, Лутия, – мстительно спросил Первенец, – не удался твой подлый план? Ты плохой слуга, Лутия. Авилот давно говорил мне об этом.

Тут выдержка изменила ему, и, вскочив на ноги, Первенец закричал ломающимся голоском:

– Ты хотел украсть меня у отца? Молчи, я все знаю! Ты продался женщине, которая лживо называла себя моей матерью и чей сын, последыш, пойдет теперь Путем Любви. Ну что ж, пусть будет так! Путь Любви – путь слабых. Но ты успел научить меня мужеству, и потому я избираю Путь Страха. Перед ликом Единого я приказываю удавить тебя, ибо так положено поступать с предателями!

Он снова подал знак, и те же руки ухватили меня покрепче, а шею опять сдавила петля. Я всегда был готов к смерти, но все же почувствовал облегчение, когда в свете костра промелькнула знакомая фигурка, и я узнал Хайгайри, которая что-то кричала на незнакомом мне языке. Петля на шее ослабла, и меня, полуживого, отбросили в сторону. Я поднял голову и успел увидеть, как Хайгайри целует Первенца, а собравшиеся вокруг костра мужчины становятся перед ним на колени. Убедившись, что ему не будет причинено никакого вреда, я позволил себе снова потерять сознание.

Глава тринадцатая

После

В тот день Рита была на работе с раннего утра и сама открыла мне дверь. По непривычной суетливости, с которой она передвигалась из комнаты в комнату и перекладывала бумаги, в беспорядке валявшиеся на всех столах, я понял, что сегодня будет необычный день. И внутренне обрадовался, потому что