Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
В одно мгновение я понял, что господин знает о том, чье чрево подарило ему Первенца. Мне показалось, что он сейчас ударит сына, но господин только слегка подвинулся, чтобы лучи заходящего солнца не падали ему на лицо, и, преодолев себя, снова улыбнулся.
– Ты рассуждаешь слишком здраво для своих лет, – сказал он и пронзил меня косым яростным взглядом. Я хорошо знал этот взгляд. Господин был недоволен мною. Но ведь он сам приказал научить Первенца мужеству, и я с честью исполнил его волю. Воину мало толку от любви, а ее постоянная спутница жалость делает человека беззащитным там, где все решается только ударом меча.
Кончилось дело тем, что господин страшно наказал меня, удалив от Первенца, и, как будто для того, чтобы усилить мою боль и отчаяние, призвал презренного раба, погрязшего в своих нечистых делишках Нахора-Авилота, чтобы тот продолжил обучение его сына. Чему, спрашивается, этот подлый человек мог научить мальчика? Умению хитрить и исподтишка наносить удары? Мне опять приходилось сдерживаться, чтобы не пролить грязную кровь Нахора, когда он с победоносной ухмылкой проходил мимо. Кроме того, он теперь частенько пропадал в шатре Шари, очевидно, готовя какую-то новую подлость.
Даже сегодня, сидя под всепрощающими звездами, я не могу понять, почему в тот самый первый раз, когда Нахор бросился на нас в пустыне под Бабеллой, я не убил его и почему Единый до сих пор не наказал меня за малодушие и слепоту. Когда я смотрю через плечо и вижу надоевших мне бородатых спорщиков, я думаю о том, что весь наш народ состоит из людей, столь же далеких от праведной жизни, как и неблагородное йеменское племя Джурхум. Но Нахора следовало убить, потому что этот человек, как корыстный проводник верблюжьего каравана, заводил нас все дальше и дальше в пустыню бед и несчастий. Не знаю, что он говорил Первенцу, но вскоре тот стал смотреть на меня так, как никогда не смотрел сам господин, – с презрением и брезгливостью. Подозреваю, что мерзавец Нахор поведал Первенцу о моей неспособности к любовным утехам. Мальчик находился как раз в том нежном возрасте, когда тайны женских услад кажутся важнее всего на свете, и поэтому моя особенность выглядела в его глазах пугающей и даже позорной.
И тут случилось то, чего никто из нас не мог ожидать. Шари, бесплодная, как пустыня, Шари вдруг понесла! Наш народ возрадовался – как и в тот раз, когда ему было объявлено о предстоящем появлении Первенца. Мне иногда кажется, что нашему народу нужен только повод, чтобы с громкими криками резать овец и устраивать пиры. Хотя за те годы, что я провел рядом с господином, у меня была возможность убедиться, что людям вообще нравится проливать кровь, будь то кровь овцы или другого человека. Мне, дерзкому, кажется, что так угодно Единому. Иначе он создал бы нас другими. И неутомимые спорщики у костров могут дочиста сжечь свои бороды, а вместе с ними и языки, доказывая друг другу ничего не значащие пустяки, но они не догадываются о главном.
Первенец, ни о чем не подозревая, нетерпеливо ожидал появления брата или сестры, Шари сделалась еще более надменной, а господин… В последний раз такое лицо я видел у него в тот день, когда Шари осталась в Мицраме. Время от времени он растерянно оглядывался, как будто ожидал ангелов Джуда, чтобы получить от них объяснение случившемуся. Но в этот раз ангелы так и не появились. Шари снова, как и перед рождением Первенца, закрылась в своем шатре, только теперь ей не было нужды притворяться. Нахор – единственный мужчина, которого она, на правах родственника, допускала к себе, – сновал из ее шатра в шатер господина и обратно, одновременно разнося слухи и сплетни по всему нашему стану.
Однажды ночью, когда костры уже погасли и я, как обычно, улегся у входа в шатер господина, до меня дотронулась чья-то рука. Я поднял голову, и та же рука мгновенно закрыла мне рот, призывая к молчанию. По величине и мягкости ладони я сразу понял, что передо мной женщина. Такое уже случалось не раз. Молодые глупые женщины, привлеченные моим высоким положением слуги господина, иногда приходили ко мне по ночам, надеясь таким образом добиться каких-нибудь выгод для себя или своей семьи. Обычно я прогонял их ударами пастушьего посоха. Но в этот раз обладательница маленькой руки повела себя иначе. С неожиданной для женщины силой она рывком подняла меня на ноги и, храня молчание, потянула подальше от шатров. Только когда мы удалились не менее чем на сотню шагов и из-за туч вышла луна, я увидел, что за руку меня держит Хайгайри. Она беспокойно оглянулась и, придвинувшись ко мне так близко, что я различил исходящий от нее легкий запах хны, что-то зашептала мне на ухо.
За те годы, что Хайгайри провела с нами, она так толком и не научилась языку нашего народа. Поэтому я с трудом понял, что ей нужно. Первенцу, по словам Хайгайри, грозила страшная опасность. Теперь, когда Шари сама забеременела, чужой сын ей был не нужен, более того, опасен, потому что наследовал бы господину. Хайгайри была убеждена, что если Шари подарит господину сына, то судьба Первенца будет решена. Она уже видела, как Шари шепталась об этом с Нахором. Но стоило Хайгайри войти в шатер, как они отпрянули друг от друга и в их помертвевших на мгновение глазах отразилась судьба, которую они готовили ее сыну, Первенцу господина.
По словам Хайгайри, лишь я один мог уберечь от беды Первенца, которого, и она знает это точно, люблю как собственного сына. Только Единому и звездам известно, как я растерялся тогда, и растерянность моя была недостойна мужчины. Я чувствовал, что Хайгайри права, что Первенца действительно могут убить, свалив это убийство на дикого зверя или не менее дикие племена, но не понимал, как мне уберечь его. Особенно теперь, когда господин доверил Первенца Нахору. Придвинувшись ко мне еще ближе, Хайгайри горячо зашептала, что знает только один верный способ спасти Первенца, но не может справиться сама, потому ей нужна помощь. Когда я попросил ее объяснить, чего же она хочет от меня, мне показалось, что я ослышался, не понял того ломаного языка, на котором говорила Хайгайри. Но она снова и снова повторяла одно и то же, и я онемел от ужаса. Мои чувства раздвоились как язык ядовитой змеи, – и жалили столь же болезненно и беспощадно.
Я ничего не
