Пока горит свечи огонёк - Николай Александрович Толстиков
Девчонка уже не угрюмо и испуганно, а с некоторым настороженным интересом смотрит на батюшку снизу вверх. К спине непослушной рабы божией, словно блин, прилепился крохотный игрушечный портфельчик.
— О, сегодня знаменательный день! — нашелся священник. — Причащаются все, кто с портфельчиками!
И надо же — девчонка сразу свой рот нараспашку, как галчонок!
Подумалось: а что если бы не только дети, но и взрослые дяди и тети с портфелями причащались почаще! Может, тогда и жили бы все в России лучше…
Дань моде
Молодой священник отец Сергий пришел сам не свой:
— Пригласили меня освящать новорусский особняк… Час уж перед обедом. В вестибюле юная дамочка встречает. В одной прозрачной ночнушке, коротенькой, по самое не могу. Этак спросонок щебечет: «Вы работайте, работайте! Если я вам мешаю, то на балкончике пока покурю».
Освятил особняк отец Сергий, водичкой везде в комнатах покропил, от прелестей дамочки-хозяюшки стыдливо глаза отводит.
— Понимаете хоть — зачем вам это освящение жилища? — спрашивает.
— Так модно же! — удивленно округляются глазки с размазанной косметикой. — Чем я хуже других?! А вы получили за свою работу, так молчите!
Дай денег!
К отцу Сергию в церковном дворе подгребает бомж. Мужик еще не старый, здоровяк, подбитая рожа только пламенеет, и перегарищем за версту от него разит и едва с ног не сшибает.
— Дай денег! — просит у батюшки.
А у того детей — мал мала меньше, полная горница!
— Не дам, — говорит отец Сергий. — Мне чад кормить.
— А я вот семью свою потерял, потому и пью. Не могу без них и до такой жизни дошел, — пытается разжалобить священника бомж и приготавливается, видимо, выдавить слезу.
— А ты не пей! — со строгостью ответствует отец Сергий. — И все вернется.
Бомж чувствует, что терпит фиаско, и кричит раздраженно:
— Я… я… Афган прошел! Напишу вот корешам, они мне столько денег пришлют, что и тебе дам!..
Другой бомж — потише, на фантазии его не тянет, в состояние крайнего возбуждения он приходит только в одном случае — когда в церковный двор въезжает шикарная иномарка, и навстречу ей торопится батюшка с кропилом.
Освящение машины — дело серьезное, тут хозяин подстраховаться от всякой беды хочет, стоит весь во внимании. Щедро кропит батюшка иномарку святой водичкой, а тут невзрачный оборванный мужичонка к хозяину подскакивает и — дерг его за рукав!
— Дай денег! — кричит и щерит в беззубой улыбке рот.
Бритоголовый хозяин в другом бы месте без разговоров в ухо просителю въехал, но тут возле храма — нельзя. А бомж не отстает, то за один рукав, то за другой опять дергает.
— Да на! Отсохни! — сует наконец бомжу купюру.
А тому только то и надо, будет ждать-дожидаться до следующей поживы. Иноземного авто в России пруд пруди, миллионером можно так сделаться.
Капелька
Жоржа на спор прокрутили на лопасти винта вертолета когда-то во время срочной его службы в армии, и с той поры жизнь вращала и вертела бедолагу, бросала в разные стороны.
Кончилось тем, что оказался Жорж перед самым выходом на пенсию у нас на приходе, бобыль бобылем, единственная родня — брат в деревне, да и тот бродягу Жоржа принять отказался. Все хозяйство и богатство Жоржа — допотопный обшарпанный чемодан, набитый всякой бесполезной всячиной, обмотанный цепью, замкнутой на висячий, приличных размеров, замок.
Притулившись к приходу, Жорж взирал на молодого настоятеля как на благодетеля. Пономарничая — прислуживая в алтаре, он, разинув рот, ловил каждое того слово. Да вот беда — седая башка у пожилого Жоржа была с порядочной дырой: что влетало туда, тут же, без толку пошабарошившись, вылетало обратно. Настоятель молодой, горячий; Жорж от его раздраженных окриков и упреков тычется растерянно во все углы, словно слепая курица. И смех и грех!
«Уйду! Уйду! Уйду!» — отходя от службы, скулит забитой псиной в укромном местечке умаявшийся Жорж, однако же на следующее утро опять ожидает смиренно настоятеля. Смотрят все на беднягу жалеючи: точь-в-точь готовый услужить господину послушливый раб — от усердия и беготни аж подметки сапог того гляди задымятся!
Но не так прост наш Жорж!
В запертую дверь алтаря снаружи пытается постучаться диакон: обе руки поклажей заняты.
— Отопри, Жорж!
— Не инвалид! В другую дверь обойдешь! — ворчит недовольно Жорж и не трогается с места.
Что ж, каждый по «капельке выдавливает из себя раба»…
Супостаточки
Пенсионерка, преподаватель педагогического вуза, то ли из солидарности с кем-то, то ли из простого любопытства зашла однажды в храм.
Поозиралась по сторонам и вдруг видит: напротив иконы стоит давняя однокурсница и крестится.
В студенческой молодости дамы, без сомнения, соперничали меж собой, а может, и черная кошка когда-нибудь между ними прошмыгнула.
Первая, не успев еще толком поздороваться, тут же поспешила уколоть другую:
— Крестишься, молишься вот… А помнишь, что у тебя в институте была твердая пятерка по научному атеизму?
— Так я покаялась… — был ответ.
Подросток
Старый заслуженный протоиерей, бородища с проседью вразлет, был нрава сурового, жесткого: слово молвит — в храме все трепещут. А у его сына Алика пухлые щеки надуты, будто у ангелочка, румяненькие, глаза добрые, бесхитростные. Увалень увальнем.
Батька не церемонился долго: повзрослевшему сынку предопределил семейную стезю продолжать. Замолвил, где надо, веское свое словечко, и готово: Алик — поп. Не стал парень отцу перечить — молодец, но только рановато ему было крест иерейский надевать.
Служил отец Алик в храме исправно — с младых ногтей все впитано. Да вот только приключилась беда или недоразумение вышло: обнаружились у молодого батюшки две вроде бы взаимоисключающие друг друга страсти: велосипеды и компьютеры. В свободные часы Алик до изнеможения по дорогам за городом гоняет, вечерами за компьютером зависает.
Утречком мчится он на службу на своем велике, влетает в ворота церковной ограды, весело кричит:
— Смотри, отец диакон, как я без рук могу ездить!
И выписывает кривули по двору, только крест между раскрылившихся полов курточки на его груди поблескивает. Бабки-богомолки озираются, испуганно сторонятся и торопливо крестятся.
Юная матушка у Алика — не тихоня, не прочь молодого мужа на увеселения какие-нибудь затащить, хоть на дискотеку.
Рвал, рвал себя Алик пополам, да и однажды не выдержал: пошел в епархиальное управление и прошение за штат на стол положил.
— Не дорос я… Подрасту — вернусь!
Проявился-таки
