Семь лун Маали Алмейды - Шехан Карунатилака
— Если спящий не возражает.
— А как мы…
— Дайте руку. Подумайте об этом человеке. И…
Она тянет тебя вниз, и вы ныряете в бассейн облака.
* * *
Ты в комнате, ты узнаешь ее по плакатам на стенах, запаху грусти — вообще-то это лаванда, вдруг понимаешь ты, — и гадаешь, скучал ли по этому всему. Джаки похрапывает во сне. На ней футболка до колен с изображением Joy Division, руки раскинуты в стороны, как у Христа на кресте.
— Дышите в ритм с нею.
В твоих ушах раздается голос доктора Рани, хотя ты не видишь ее во мраке комнаты. Ты делаешь, как говорят, хотя это и нелепое требование к тому, у кого уже нет легких. Ты вдыхаешь и выдыхаешь в такт ноздрям Джаки. Тебе мерещатся медведи-губачи, поля земляники, коралловые сады. Вдруг видения прерываются.
Джаки встает, ковыляет в туалет, вы делили его семь сезонов дождей. Она не спит, но и не проснулась. Ты слышишь, как в унитазе течет вода, Джаки ошибается дверью и случайно — намеренно — падает на твою кровать и засыпает. Она обнимает подушку, дышит в одеяло. В твоей комнате все так же, как было при тебе, чисто и пусто. Дыхание Джаки снова становится мерным, она похрапывает, ты растягиваешься рядом с нею.
Ты слышишь смех, видишь лабиринт кустов земляники, ДД гоняется за Джаки, ты узнаешь отель и сад в Нувара-Элия. Ты бежишь за ними обоими с камерой, вы валитесь друг на друга в центе лабиринта. Ты снимаешь, как они катаются по земле, ДД произносит:
— Обрати внимание на Джаки, хватит игнорировать Джаки.
— Я не игнорирую, — возражаешь ты и вспоминаешь, что пришел поговорить с нею, но так и не поговорил.
— Джаки, милая. Джаки, дорогая. Все, что тебе нужно, спрятано…
— Не говорите прямым текстом. Ваши слова забудутся. — В ушах у тебя вновь раздается голос доктора Рани. — Говорите намеками. Образами, не словами.
Ты целый месяц спал с Джаки в одной постели, пока она не заметила утром, что тебя нет. Чуть погодя она перестала лезть к тебе с поцелуями, а потом и ты прекратил обнимать ее в ответ. Вы так никогда и не поговорили об этом, она ни о чем не спрашивала, и твои отговорки становились все более неуклюжими. Потом ты перебрался в отдельную комнату, и стало легче.
Джаки на пляже в Унаватуне смотрит, как ты делаешь массаж ДД. Тот бросает на тебя сердитый взгляд.
— Иди сделай массаж Джаки. Или она снова насыплет мне соли в мороженое.
Интересно, чей это сон. Это мой ДД или тот ДД, который снится Джаки? И почему всякие чудики на этом пляже таращатся на меня?
— Люди во сне не те, кем кажутся, — поясняет доктор Рани. — Особенно люди в чужих снах.
Ты делаешь Джаки массаж, шепчешь ей на ухо.
Доктор Рани напоминает:
— Образы — хорошо. Слова — нет. Если хотите, спойте ей песню.
Интересно, кто шепчет на ухо доктору Рани, думаешь ты, и кто шепчет на ухо тем, кто шепчет ей на ухо, и до какой степени наши мысли суть то, что нам нашептали.
— Король и дама. Найди короля и даму. Кого никто не слушает. Ты знаешь, где они.
Ты снова в комнате, по запаху и беспорядку ты догадываешься, чья она.
— Какой я тебе гомик. Посмотри, какой у меня бардак. Гомики все аккуратные.
— Не называй их так, колла. Дурацкое слово. — Вы оба голые лежите под одеялом, ДД спиной к тебе, ты дышишь ему в затылок, твои руки блуждают по его телу. — Я не гомик, ты не педик, мы не понная. Мы красивые мужики, которым нравятся смазливые парни.
— Ты сказал Джаки? — спрашивает он.
— Скажу, — обещаешь ты.
— Ненавижу эту долбаную страну. Мы только и делаем, что обсуждаем других.
— А что бы ты хотел обсудить?
— Гонконг.
Сначала Гонконг. Потом Токио. Когда ДД привык к тому, что он парень, которому нравятся красивые мужики, зашла речь и о Сан-Франциско.
Вы в Яле, Джаки с другими двумя девицами дрыхнет в палатке, вы с ДД балуетесь в домике на дереве.
— Столице нет дела до того, что творится на севере. А знаешь почему?
— Потому что людей не заботит, если с другими беда: главное, чтобы не с ними.
Ты прикусываешь его мочку и бормочешь:
— Помоги Джаки найти короля и даму.
Ты убедил его, что если он примет себя таким, какой есть, то станет счастливее, даже если никому не расскажет. Ты убедил его переключиться с корпоративного права на экологию. Когда ты вернулся из Маннара — пленку конфисковали, гонорар урезали, вдобавок ты подвернул ногу, — ДД сделал тебе спортивный массаж и сказал: «Однажды ты с ностальгией вспомнишь этот день. Сейчас тебе кажется, что дела хуже некуда, но потом ты поймешь, что это были еще цветочки».
ДД нечасто оказывался прав, но в тот раз он попал в точку. Ты снова в бассейне, в нем плавают другие. Доктор Рани обнимается с высоким седым мужчиной.
— Сны кончаются. Вы сказали все, что хотели?
Ты понимаешь, что не сказал ни слова, и ныряешь обратно. На этот раз бассейн углубляется, вихрится водоворотами, тебя утягивает в реку фотографий и выбрасывает на берег. Здесь лежат тела, одни спят, других нюхают кошки. Ты ползешь к красному ковру, он тянется к шатру, где на троне сидит женщина, на табуретах — какие-то люди в забавных нарядах, ансамбль играет песни Джима Ривза.
Двор покрывают фрески в стиле настенной живописи в Сигирии. Но на этих не голые по пояс женщины, как на знаменитых фресках с изображениями конкубин, позирующих al fresco[85]. На этих фресках журналисты со связанными руками, активисты в рваных рубахах, дикторы со сломанным носом. Пленные знаменитости, чьи трупы так и не нашли. Фотографии, которые ты делал для Короля, тот присвоил негативы и не заплатил тебе за них. Майор Раджа Удугампола, как и прочие твои работодатели, Дама Эльза и Туз Джонни, кое-чего не знал. А именно — что в твоем Nikon пленки не по тридцать два, а по тридцать шесть кадров. То есть четыре кадра из каждой пленки оставались у тебя, ты вырезал негативы без ведома работодателей.
На троне сидит Лакшми Алмейда Кабалана, твоя дражайшая амма. На коленях у нее нечто похожее на пушистого зверька, но на самом деле это заварочный чайник. Ты оглядываешь придворных. Взгляд твой падает на троих европейских туристов в гавайских рубашках. Ты опускаешь глаза и видишь вместо привычной куртки-сафари яркий наряд. В руке у
