Кудыкины горы - Евгений Владимирович Кузнецов

её показалось мне интересным. Не то чтобы она мне понравилась, а просто сработала ещё одна привычка – интересоваться всякой новой и сколько-нибудь смазливой девчонкой, знакомиться с нею, провожать её. Я спросил приятеля, и он доложил мне, хотя и очень обидчиво, что это приезжая, из соседнего колхоза, школьница, сейчас на каникулах, а в клуб сегодня пришла с Танькой, её дальней родственницей. Я почувствовал, что приятель мой говорит об этом не только путано, но и неохотно, обидчиво намекая на то, что он пришёл в клуб раньше меня. Ещё бы, ведь Танька здешняя, из нашей деревни, сегодня за нею смело ухаживает знакомый нам парень – и значит, что молоденькая родственница вот-вот окажется одна и даже провожать её куда-то в другую деревню будет не нужно… Так оно и получилось. Начали валяться – и Танька толкалась больше со своим ухажёром. А девушка стояла в одиночестве… Бывает всего несколько таких особенных мгновений, когда к девушке, новой в компании, ещё никто не подошёл и когда ошеломляюще ясно, что уж если сейчас кто-то подойдёт первым – так он первый и есть!.. Я заволновался. Забыл то, что девушка не очень мне нравится, и вспомнил то, что надо быть смелым. Ещё больше заволновался – и подошёл:

– Меня зовут Федя.

– Я знаю.

– Откуда?

– Таня сказала.

– А тебя?

– Катя.

И мы сразу медленно пошли рядом.

Так получилось – вот как же это получается? – что несколько шагов моих к ней и короткие наши слова были вовсе не просьбою разрешить друг друга толкать в снег и одновременно не извинением за такое вольное обращение, как думал я, а были те шаги и слова чем-то совсем другим, были тем условием, при котором мы могли бы делать иное – просто-напросто идти рядом, как мы теперь шли, просто-напросто быть рядом, даже без мыслей о всяких провожаниях, даже стоя молча. И когда через минуту мы – такие серьёзные – вдруг полетели оба в снег, то это уже значило, что мы летим туда не одновременно друг с дружкой, а именно вместе…

Катя, извалянная в снегу, была теперь в нашей компании по праву. Но всё-таки, пока мы ещё не один час бегали по деревне и валялись, всякий раз, когда кто-то толкал в снег меня или Катю, то это уже значило – значило, да и всё тут, – что летит в снег не каждый из нас отдельно, а часть, половина некоего целого. И неожиданное и волнующее ощущение этого не позволяло мне толкать её в снег наравне с другими, с той же бесшабашностью и силой, а ей не давало, что я видел и чувствовал своим плечом, толкать смело, как других, меня.

Так мы почти кубарем катились по деревне и всех заваливали, минуя разве что свои дома. Катя от нас не отставала. Между тем она умудрялась смотреть на меня, смотреть во все глаза, а не тайком, и у меня от этой её открытости было хорошо на душе; я много смеялся, шёл во всех проказах впереди и тоже подолгу – не думая, подолгу ли это, – смотрел не таясь на Катю.

И всё шло своим чередом. Танька с ухажёром куда-то то и дело пропадала: ясно, что прятались – на минутку-то – за первым углом или забором, а потом, глядишь, выбегали из чьего-нибудь двора по тропинке опять к дороге. В конце концов они пропали надолго; пожалуй, в эту ночь я их больше не видел. Нетрудно было мне и запутаться: состояние нахлынуло прямо сказочное – и радость, и усталость, и бодрость, и сонливость… Я уж не раз, как и другие, валяясь в снегу, не спешил вставать: лежал несколько секунд, закрыв глаза, глубоко дыша; когда же вскакивал, то чувство было сладкое – словно бы меня только что разбудили, разбудили для того веселья, которое вокруг и в которое я будто бы лишь сейчас вольюсь.

И вот – дом тетки Насти Калининой… У него мы с Катей оказались вдвоём, одни. Другие, слышно было, смеялись где-то рядом, за изгородью на дороге; то ли шли к нам, то ли проскочили мимо.

Тут и произошёл тот разговор – странный.

Я Кате сказал:

– Давай целоваться!

– А я не умею.

– А я научу.

– Научи.

Она стояла спокойная, точно мы говорили об этом уже долго.

И я смутился…

Смутился не перед нею, а перед самим собой. Я вдруг почувствовал в себе равнодушие и – поэтому – быстро набегающую тоску. Чтобы это смущение от себя же самого скрыть, я быстро и весело опять стал двигаться: схватил какой-то кол берёзовый и припёр им двери крыльца, возле которого мы стояли, – надо, мол, и главного дела не забывать. Катя в этот раз не помогала; она только засмеялась смущённо и поёжилась.

Но, лишь я остановился, она сразу спросила:

– Ну, так будешь?

Пугающая тоска настигла и связала меня… Я, не сдержавшись, застонал и упал в снег. Лежал, глядя в небо. В душе было тихо, словно я лежал давно-давно…

А Катя тотчас присела рядом, смотрела, совсем близко, мне в лицо.

С большим усилием над собой я сделал вид, что играю с нею, что намерен дурачиться:

– Порасти ещё до завтра!

Выпалив это, я вскочил и побежал, опять же делая вид, что спасаюсь от погони, от неё, Кати.

По тропинке с дороги к дому шли уже наши – и я был, к счастью, повален. Снова началась куча-мала.

Когда потом, успокоившись, я спохватился – Кати рядом не было. Мы стояли напротив другого дома. Я спросил, и мне сказали, что она недавно ушла. Я посмотрел в обе стороны на дорогу – нигде не чернело ни фигуры…

А месяца не было – только теперь я на это обратил внимание. Стало грустно. Я почувствовал себя глупым и всех других глупыми. Оказалось, что нас на дороге стоит всего несколько человек. Разошлись по домам и мы.

…На следующий день я проснулся к обеду. Ярко горело солнце в окнах, почти сплошь заиндевевших. И от этого света, словно бы расплавленного во льду на стеклах, даже и тут, дома, было зябко. По улице носился ветер – стучал по карнизу кабелем телеантенны, шуршал снаружи по стенам.

Настроение у меня было плохое. Точнее бы сказать – вообще не было никакого настроения. Болела голова. Ночное гулянье казалось путаным сном.

Пообедали. Мать пошла в магазин. Я бродил по комнатам и от нечего делать поправлял наши самодельные длинные половики, натягивая их ногой…