Регистрация - Дмитрий Глуховский
А потом он уперся в красный сигнал светофора, уже в городе, и протрезвел на секунду. Ну как же не страх, когда именно страх и есть? Чувствуешь, как поджался, чувствуешь, как суетишься, как злишься на этот светофор, что так долго красный горит, что не пускает тебя в твой книжный, будто задерживает, чтобы ты не успел неправильные книги с полок убрать? Что это, как не страх?
Мы переждем, мы пересидим, мы обязательно дождемся, помер тот — помрет и этот, как писали маркером на городской рекламе партизаны фигового подполья, кивнул себе Максим. Вот только будут ли те, кто дождался, теми же, кто надеялся переждать?
А потом загорелся зеленый, и Максим поехал дальше.
Машину бросил криво, с Галиной Игоревной поздоровался деловито, отпустил ее на перерыв, а сам притащил со склада картонную коробку и начал в нее аккуратно, без спешки, держа себя в руках, собирать с полок все сомнительное. Там все хорошие были книги, Максим всегда сам определял ассортимент, полагаясь, в первую очередь, на свой вкус. И он уж точно не собирался их выбрасывать, просто увезти куда-то, да вот хоть на дачу, и там спрятать, укрыть их от прокурорской проверки, от расправы. В этом даже что-то поэтичное, пожалуй, было, если так подумать. Если так подумать.
* * *
Ульяна собралась уже ехать обратно в Москву — это в Вологде все гинекологи были запуганные, а в Москве у них за деньги все можно было купить; пока искала, время затянула. Потом маму навестила.
Дождалась, пока она закроет продмаг, двинулись домой. Мама все рассказывала ей про свои огородные дела, за соседей отчитывалась, а сама между делом — Ульяна чувствовала это — все поглядывала на нее так... Как на сироту.
Дошли, поставили чайник. Ульяна зашла в свою комнату, откуда вылупилась. Там все было нетронуто, как будто вот она еще школьница. До начала всей этой дебильной жизни. Легла на свою старую кровать. Встала: тесно.
— Есть покрепче что? — спросила она у матери.
— Какое? Покрепче она собралась! Ишь чего! А рожать кому?
— Не хочу рожать. Не буду.
— Ульяш... Ну вот коньячок есть. Как не хочешь-то?
Ульяна налила рюмку, выпила, сразу еще налила. Мать качала головой, но не спорила. Ждала. Ульяна опрокинула вторую. Опять затошнило. А вот тебе, сука, терпи.
— Я это не хочу тащить все.
— Что тащить?
— Он мне напоминать будет.
— О Саше? — сочувственно спросила мать.
— Обо всем, мам! Обо всем!
— Ну а что теперь делать? Это ведь все было.
— А я, может, хочу, чтобы этого ничего со мной не было, ма-ма!
— Ну-ну... Тихо-тихо... — мать подошла, обняла ее. — Ну ты мне, мне роди, а я уж буду с ним возиться. Хочется внука потетешкать.
— Мам, ты не слышишь? Он там внутри меня сидит, меня мутит от этого.
— Слышу я все, слышу. Да ребеночек-то, он ведь не только из Саши сделан, он ведь и из тебя сделан, Ульяш, наполовину. Как же ты его... И из меня вот он тоже.
— И что? Что тут хорошего?
Она стала наливать себе третью рюмку, но мать остановила ее. Покачала головой и сказала ей:
— Ребенок тут ни при чем, Ульяна. Его-то за что наказывать?
* * *
На первое сентября Татьяну позвали в школу, куда Сашка ходил. На линейку. Сами из ниоткуда взялись, позвонили, пригласили. Сказали, мероприятие торжественное, надо нарядиться. Хотят, мол, почтить Сашкину память.
Витале она за неделю запретила пить, чтобы он к линейке хоть не такой опухший был, чтоб выглядел по-человечески. А сама пошла сделала стрижку и покрасилась еще в рыжий, вроде того, как у нее по молодости было. Потом со Светкой еще долго примеряли в магазине платья, пока не выбрали хорошее. На свадьбу она так не наряжалась, как на эту линейку. Все ж таки событие!
Виталя в брюках и рубашке пошел, отгладила ему, он этих брюк с юбилея не надевал тоже. Причесала, стало вроде нестыдно. Ну вот и пошли.
Школа-то та же была, в которую раньше, до переезда на новую квартиру, и Светка ходила, и Тема. Всех учителей там знали по имени-отчеству за столько-то лет, каждому конфеты шоколадные носили, чтобы к их обалдуям уж не так строго. А все равно — стеснительно было! То дак ведь ты матерью троечника приходишь, просить, а то дак это!
Утро было теплое, летнее почти что, даже листья еще не начали падать. Ковыляли первоклашки с букетами чуть не с себя ростом: девочки с белыми бантами, мальчики с челками, кого-то матери за руку тянули, кто-то плакал. Старшеклассники развинченные курили, матерились, целовались после расставания на каникулы. Давно ли вот и Сашка был таким старшеклассником, в десятый класс шел? А в первый? Тоже ведь вот только-только.
Директриса узнала Татьяну, сама подошла поздороваться — а раньше-то строгая какая была, подойти страшно!
— Так, здрасте. Вы у нас, — она заглянула в списочек, — Саши Лазаренко мама, да? Татьяна Николаевна? И Виталий...
— Геннадьевич. Лазаренки мы, да.
— Ага. Вот сюда, пожалуйста. Тут у нас все родители, у кого сыновья на СВО... Погибли. Скажете, может, слово? Про своего Сашу?
— Ох, да что я скажу-то? Ну ладно уж, скажу.
Сколько-то там еще стояло стариков разного возраста, а некоторые еще и не седые. Кто-то тут был почерневший от горя, а другие ничего, люди разные бывают. Татьяна рассчитывала, конечно, тут одна быть с Виталей, не так приглашение поняла. Но так тоже было правильно, справедливо: не у ней ведь одной Сашку убили.
Подошел какой-то мужчина в галстуке, со значком «Единой России» и еще с Георгиевской ленточкой, покивал им, от горадминистрации вроде прислали.
Построили первоклашек в ряд, они стояли зашуганные, лупали своими глазищами, высматривали мамок в толпе. Открыла линейку директриса, поздравила мелюзгу с началом новой школьной жизни, сказала, что начинается новый важный этап, что школа станет их новой большой семьей. Потом мужчина со значком выступил.
— Дорогие
