Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Александр Яковлевич запаниковал, не зная, что в этом случае следует делать. Менее всего ему хотелось привлекать к себе внимание полиции. Конечно, вряд ли за эти пару дней до них успела дойти информация об убийстве в Гейдельберге, но все же…
– Пожалуйста, – ненавидя себя, пролепетал Александр Яковлевич, отступая на шаг от наглого фармацевта, – что вам от меня нужно?
– А-а, – удовлетворенно протянул Шмидт, – что и требовалось доказать. Полиции вы откровенно боитесь. Вы ведь поляк, верно? Я слышал, у поляков в крови всякие мятежи и восстания. А в саквояже у вас как раз бомба. Я ведь еще в Цюрихе выследил, как вы от полицейских шарахались.
– Да что вы, – ужаснулся Александр Яковлевич, – я не шарахался! И потом, какая бомба? Хотите, я покажу…
– Ай-ай-ай, – покачал головой Шмидт, видя, что Александр Яковлевич потянулся к застежкам саквояжа, – вот этого делать как раз и не следует. Знаю я ваши самодельные бомбы. Рванет еще ненароком. Да я ведь совсем не враг вам. Подумайте сами: в противном случае вас давно бы уже арестовали. Сообразили? Я не только не враг, я, скорее, друг. Да вот пойдемте-ка…
Шмидт подхватил растерявшегося Александра Яковлевича под руку и увлек в сторону реки. Рука у него, несмотря на размеры, была крепкой – почти как у фон Берга.
– Вот тут у нас общественный променад, тут и поговорить можно без помех. Шмидт усадил Александра Яковлевича на невысокую, выкрашенную в белый цвет скамейку и неторопливо взобрался на нее сам.
«Да что же это, – с тоской подумалось Александру Яковлевичу, – опять кто-то, не спрашивая разрешения, лезет в мою жизнь! Ну почему я все время попадаю в какие-то нелепые, ридикюльные ситуации?»
– Так вот, – значительно произнес Шмидт, – давайте-ка я вам объясню что к чему. Я хоть и обычный фармацевт, но человек обеспеченный, к тому же вдовец, поэтому свободного времени у меня достаточно. А когда у тебя есть свободное время, поневоле начинаешь задумываться обо всем на свете. Вы про Нострадамуса слышали? Занятный был французик. Кстати, мой коллега, аптекарь. Но он еще и будущее предсказывал. Я было заинтересовался. Ну, честно говоря, предсказания у него расплывчатые: как хочешь, так и понимай. Но об одном он пишет определенно – о грядущих войнах…
Фармацевт как-то неуловимо изменился, спрятал голову в плечи, решительный блеск в глазах потух.
– Не кажется ли вам, что в мировой истории хватает странных, ничем не объяснимых поступков, совершенных теми или иными историческими личностями? Например, сожжение Рима Нероном. Просто так, для потехи, взял и сжег император свою столицу. Или Герострат. Для чего ему было ему поджигать храм Артемиды? Говорят, под пыткой он сознался, что сжег его для истории – для того, чтобы имя его осталось в веках, но… чего не скажешь под пыткой? А главное, если Герострат хотел сохранить свое имя для истории, то получается, пытка-то была ни к чему; он сам должен был кричать о своем «подвиге» на каждом углу. А он сознался. Понимаете разницу? И еще: все как-то забывают, что сжег он не просто красивое здание, а именно храм, то есть жилище богини. Кстати, о богах. Был у древних иудеев такой вождь, называвший себя сыном звезды. Так вот, обратившись к Богу, он отказался от помощи, попросил только не мешать ему. И это, заметьте, случилось не в сегодняшнее безбожное время, а тогда, когда вера во Всевышнего была безусловной! К чему такая дерзость? Уверенность в своих силах? Но даже в этом случае… зачем отказываться от всесильного сообщника? Потом Сократ, принявший отраву. Как так? Мыслитель, известный человек, у него был выбор, мог в живых остаться, если бы захотел… И вдруг самоубийство. Во имя чего? Ведь бессмыслица. Разрушение ради разрушения? Или вот еще, персидский Ксеркс, могущественный царь, мудрый политик и, следовательно, трезвый человек. И вдруг этот анекдот – наказание моря за потерянные корабли! Да зачем же? Ведь должен был понимать, что над ним смеяться станут! И вот начали меня мучить эти несоответствия. Под ними скрывалась некая неясная, но глубокая истина. Если говорить о древности, то да, конечно, в каждом времени своя мораль… Тысячу лет назад по-другому относились к жизни и смерти, к вещам и людям. Но бессмысленных поступков не совершали даже самые примитивные варвары. Значит, тут скрыто что-то такое, чего мы просто не знаем. И вот однажды я понял…
Шмидт оценивающе поглядел на Александра Яковлевича, как будто решал, стоит ли ему доверять.
«Да отчего же, – подумал Александр Яковлевич, – я сижу здесь, когда в гостинице меня, может быть, уже ждет известие от фон Берга. Этот тип шантажирует меня полицией, но чего, собственно, я испугался? Что может сделать мне местная полиция? Нет, нужно решительно объяснить этому фармацевту-философу, что не на такого напал. И избавиться от него, наконец».
Но то, что Александр Яковлевич услышал в следующий момент, заставило его застыть на месте.
– Мне, как фармацевту, ничего не стоит изготовить хорошую бомбу. Скажу больше: все ваши самоделки – ерунда по сравнению с той бомбой, которую могу сделать я.
Шмидт замолчал и снова стал постукивать ладонью по коленке.
– Да, впрочем, от вас, господин бомбист, мне скрываться незачем. Я ее уже изготовил.
Взгляд фармацевта испугал Александра Яковлевича.
– Понимаете ли, какая незадача, я много лет живу в Люцерне. Сами видите, городок у нас маленький, тихий. Лет сто пятьдесят, наверное, никаких происшествий. Даже мелкие кражи – и то редкость.
Ладонь фармацевта стала двигаться еще быстрее, взгляд сделался задумчивым, как будто обращенным внутрь.
– Я давно искал человека, с которым мог бы поговорить начистоту. А тут как раз вы со своим подозрительным саквояжем… Кто, кроме вас, поймет меня? Я убежден, все ваши тайные общества только прикрываются всякими политическими целями. И хотя многие юноши вроде вас искренне верят, что их бомбы избавляют мир от тиранов и прочих негодяев, поверьте, это причина ненастоящая. Я уж говорил вам давеча в поезде о власти над чужими жизнями… Да что же это я, вы и сами должны это понимать!
Шмидт оторвал ладонь от коленки, прижал обе руки к груди и игриво подмигнул Александру Яковлевичу.
– Но я не философ, я, знаете
