Деревенские истории - Анатолий Константинович Ехалов
Но удивительная деревенская информационная система «Одна Баба Сказала» сработала.
Пока незнакомец шел по деревне, из каждого жилого дома провожали его внимательные глаза. И вот не успел он дойти до середины деревни, как с того конца деревни устремилась навстречу ему Надька Глухая и побежала, взрывая валенками снег.
– Офонасий! – гундосо причитала она. – Пришел любимко мой! Бабы! Офонасий пришел!
Она добежала, наконец, до человека, упала ему на грудь и зашлась в счастливом рыдании.
Человек с вещмешком за плечами опешил. Он с трудом оторвал от себя эту страхолюдную, гундосую особу. Весь вид его выражал полное недоумение.
– Надежда Колесова? – спросил он. – Уж не вам ли я это ли писал?
Надька осеклась и голосить перестала.
– Пойдем скорее, там все узнаешь. Надо сначала в баньку сходить, отобедать, чарочку пропустить, а потом уж говорить станем… Все скажу.
Она забрала у незнакомца вещмешок, и они пошли на тот конец деревни к дому Надьки Глухой.
…Недели две никто не видел в деревне ни Надьки Глухой, ни ее примака Кота Афанасия. Калитку и дверь ее избы замело. И только видно было, как время от времени пыхала жаром баня, да сладкий запах пирогов поднимался из трубы.
– Околдовала и этого! – удивлялись старухи, выходя на прогулку в центр деревни к почте, которую уже успели закрыть проворные начальники из района.
…В Васькине за последние годы много чего уже успели закрыть. Была тут и школа когда-то восьмилетка, и магазин, построенный еще при батюшке царе, и клуб, и родильный дом, и амбулатория, и детский садик… И скотные дворы позакрывали, и свинарник, и конюшню. И пристань угнали в дымный город.
Не стало деревни. И все ушло безропотно, без вздохов и слез. Убралось на кладбище на Поповскую гору. И лежат там тихо под крестами и звездами фронтовики и ударники первых пятилеток, стахановцы и рекордсмены, увешанные орденами и без наград вовсе. Земля, говорят, всех уравняла. И начальство большое и малое. И рядовых, и тех, кто без красного флажка на тракторе не бывал.
А вот колхоза не стало. Жаль. Все ушло на вере в правительство и начальство, которое худа не сделает и знает, как надо управлять, чего надо народу и стране.
…Раз в неделю в Васькино приезжала автолавка. Старушки ждали ее, как праздника. Покупать-то особо было нечего в той автолавке. Сахар с лета запасен, мука, дрожжи сушеные. Ежели колбаски купить, либо мойвы… Так колбаска вся ленинградская, худая, ее даже собаки и кошки не едят, мойва тоже мятая, давленная, горькая…
Но автолавка есть автолавка, праздник есть праздник. Все деревенское население под выгреб спешит встречать привет от большого и жизнерадостного мира.
Пришла и Вера Загоскина, бабка Соля пришла, бабка Нюша, Опросинья…
И тут с того конца деревни все увидели: идет Надька Глухая. И не одна. С ней был тот самый Афанасий Кот, присамканный Надькой. Он был уже не в арестантской шапке и фуфайке, а в почти новом пальто последнего Надькиного мужичка, его собачьей шапке и вытащенных из каких-то закромов хромовых сапогах. И Надька была одета празднично, в цветастом павлопосадском платке, подаренном ей когда-то давно за ударный труд в животноводстве.
Но как была Надька страхолюдная, так и в красивом платке осталась страхолюдиной. Баба-яга настоящая. Но она уверенно держала под руку этого красавца с маслянистым взглядом черных глаз, от которого даже старух забирала какая-то давно забытая сладкая истома.
И тут этот красавец увидел Веру Загоскину, скромно стоявшую в сторонке. Он отодвинул Надьку Глухую и шагнул к Вере:
– Так вот кому я писал письма. Вот с кем я мечтал встретиться! – воскликнул он потрясенно.
Он торопливо сунул руку в нагрудный карман и вытащил фотографию, на которой была Вера Загоскина, красавица из красавиц, снятая когда-то на сельсоветскую Доску почета.
– Еще одна Надя Колесова? – оторопело спросил он.
– Я – Вера Загоскина, Афанасий, – отвечала та.
И тут Афанасий развернулся к Надьке Глухой:
– Это как понимать? – спросил он грозно и сверкнул глазами, так, что у старух затряслись поджилки. – Ты ж сказала, что артистка это на карточке, что ты на деревне самая красивая и одинокая… А? Зашибу!
Надька Глухая, когда надо – все слышала. Слышала, когда и не надо. А тут Афанасий так скрутел да рыкнул, что все старухи бросились врассыпную. Одна Вера не шелохнулась, как стояла, так и осталась стоять.
Надька улепетывала к дому, только подошвы валенок сверкали.
Афанасий согнал суровость с лица и глянул на Веру черными, маслянистыми глазами.
– Я приду к тебе сегодня, – сказал он твердо мягким грудным баритоном. – Покажи, который твой дом.
– Третий с того края, – неожиданно для себя показала Вера на свою избушку, словно и в самом деле приглашала Афанасия в гости.
Афанасий тряхнул головой и пошел вслед за Надькой Глухой. Кожаные подошвы хромовых сапог скользили на отмякшем снегу, и Афанасий то и дело размахивал руками, чтобы сохранить равновесие. А Вере казалось, что это он сигналит ей: жди!
И у Веры Загоскиной, давно не знавшей мужчины, волнительно затрепетало сердце.
Двадцать лет назад оставил ее с двумя детьми муж, колхозный механик. Наложил на себя руки. Вышел какой-то пустяковый спор с мужиками, когда выпивали в гараже. И вот взвился. Показалось, что оскорбили его сильно, прибежал домой, схватил ружье и порешил себя в колхозном гуменнике. Вера так сильно его любила, что никого из мужиков не подпускала к себе. Хотя и до сорока пяти сохранила красоту и стать.
– Не надо мне никого, – отбивалась она, когда кто-нибудь заговаривал о семейной жизни…
– Да ты просто настоящего мужика не встречала.
«…И вот случилось. Только взглядом повел, а она уж согласная у Надьки Глухой мужика отбить!» – корила она себя.
И дома она не находила места себе. То и дело поглядывала на окна: не идет ли Афанасий. И вздрагивала:
– А что делать, если придет! Гнать? Да как гнать? Как обычно, поленом? Но ведь сама позвала, выходит…
Уже затемно заскрипел снег под окошком, щелкнула щеколда и в дверях появился облаком снеговым Афанасий.
Вера и слова не успела сказать, как он стряхнул с плеч пальто, сбил на пол шапку и подхватил ее на руки, смял бесстыдно и бросил на кровать, стоявшую рядом с дверями.
И все. Она потеряла волю и силы и отдалась этому бесстыдному чувству. Вернее, бесчувствию, когда ты уже не ты, а нечто большее, природное, дикое, вырывающееся из каких-то потаенных глубин подсознания…
Она застонала счастливо и растворилась в нем,
