Пешком с войны - Мария Семёновна Корякина-Астафьева
Дома теплынь.
Дома печка-«буржуйка» топится, гудит, пощелкивает. Когда старшие делали уроки, разместившись за большим столом, мы с Ленькой пристраивались тут же. Отец приносил нам с работы старые, использованные корешки накладных. Они были как тетрадки, только поменьше, и одна сторона вся в цифрах да в названиях, зато другая сторона чистенькая — беленькая или голубенькая. Каждый своей половинкой карандаша учился писать буквы. Но буквы выводить скоро надоедало, и мы писали сразу слова, как взрослые пишут, писали неправильно, конечно, но мелко и быстро. Галка играла с малышами в паровозы: переворачивала табуретки кверху ножками, грузила дрова — два-три полешка — и двигала табуретки по полу. Ребятишки цеплялись за нее, пыхтели и свистели.
Иногда в зимние вечера мы рассаживались поближе к свету, чинили одежонку, а то стежили одеяла или расшивали филейные скатерти и шторы, для себя и в люди. Всю комнату загораживали пялами, оставляя свободным угол отцу с парнями, а малые возились, барахтались на полу под натянутым на пяла одеялом, как под пологом, и визжали и ревели или пугали друг дружку, урча волком или собакой. Нередко всей артелью усаживались и вязали носки и варежки. Вязали парни — Коля и Володя, вязали мы с Ленькой, помаленьку начинала путать нитки и Галка. Вяжем, торопимся, уж руки вспотеют, и спина от неподвижности устанет, а мы все вяжем и не так на вязку посматриваем — сколько прибыло, как на клубок — хочется поскорее его довязать и добраться до коробка-подвивки — узнать, что там такое, в середине клубка, шорохтит загадочно, пересыпается, как в детской погремушке?.. Шуму, смеху, слез, радости — всегда бывало, когда высвобождался коробок и в нем оказывались горошины — ничего, их схрумкать можно; леденцы — еще лучше — сладкие леденцы, разноцветные; а если копейки кому попали — тут же все с советами, с предложениями: можно тетрадку для рисования купить, можно карандаш с одного конца синий, с другого красный, можно длинную конфету с махровыми бумажными кисточками… Да мало ли чего можно купить.
В другое время парни, управившись во дворе, садились подле отца, помогали ему — прошивали стельки или делали деревянные шпильки.
Антон засиживался за уроками дольше других и только потом, без особой охоты, но и без понуканий тоже подсаживался к парням.
Иногда и мы помогали — делали дратвы, а они тем лучше, чем длиннее, значит, тянули нитки через всю избу. Напутаем, бывало, дратвы, как тенета, мешаем друг дружке, потихоньку вредничаем.
Все за делом — и всем хорошо.
Отец попыхивал цигаркой, поглядывал. А после хвалил:
— Вот варнаки-то где! Вот изладили дратвы, так изладили! Большому так не изладить — ровненькие, навощенные… Вот варнаки!..
Мы от радости с ноги на ногу переступали, едва сдерживались, чтобы не зашуметь, и после делались необычно дружными, тихими и гордыми.
Приходили соседки, приносили разношенные, с дырявыми подошвами валенки.
— Елизарыч, подшей, пожалуйста. Да поскорее бы…
— А эти, если можно, так изнутра…
Отец принимал валенки, осматривал, примеривал подшивку, складывал все это в угол и, немного погодя, говорил:
— Ладно, излажу.
Тогда соседки присаживались и глядели на нас, на ораву. Если заставали нас за делом, то хвалили, говорили, что помощники вот подрастают. Если же мы бегали по избе, дурили, то они сочувственно спрашивали:
— Ох, Елизарыч, и как только вы живете? Ребят-то у вас — как шишек на елке, накормить всех надо, обуть… На них ведь все горит…
Отец чуть приметно улыбался и вроде как шутливо отвечал:
— Да что, живем вот… Иной раз подумаю — дак хоть не живи, а опять раздумаюсь — дак хоть заживись… Живем вот…
Летом, когда наступали самые длинные дни, а зеленая сочная трава томилась от зноя, отцу переставали приносить в починку расхудившуюся обувь. Под вечер отец выходил во двор, располагался под навесом, сворачивал огромную цигарку, чтоб надольше хватило, закуривал и принимался внимательно ощупывать, осматривать грабли, вилы и литовки, лежавшие до времени в сарае.
Мы тоже тут. Делали клинышки, строгали зубья к граблям или просто мешали отцу. Но он не ругался, попыхивал своей «флейтой» и учил, как надо стеклышком полировать зубья.
Управившись с делами по хозяйству, утомившиеся за день, добрые соседки направлялись по вечерней прохладе к нам. Они присаживались на крашеные ступеньки крыльца, разговаривали с матерью и, повременив, спрашивали отца:
— Елизарыч, когда косьбу начинать думаешь?
Отец молча докуривал цигарку, поднимался с чурбака, стряхивал с коленей табачные крошки и стружки, ласково щурясь, всматривался в небо и отправлялся в огород. Там он ходил по меже, мял в пальцах какую-то траву, иной стебелек срывал и брал в рот, останавливался, о чем-то думал и возвращался из огорода.
Соседки замолкали, выжидательно и доверчиво глядя на отца.
— На исходе недели зачинать стану.
Женщины согласно кивали головами, прощались и уходили.
Каким-то крестьянским мудрым чутьем угадывал отец нужное время и в стога метал всегда сухое, зеленое сено.
Перед страдой он ходил в баню, жарко парился. После, чистый, светлый и благодушный, шел в церковь, куда ходил два раза в год: перед сенокосом и после него. Вечером маленько выпивал и, исполнив этот извечный свой обряд, на другой день еще до свету уходил на покос.
В последнее перед школой лето меня часто оставляли домовничать. Дома со мной — Галка да Нинка с Васюткой — малышня. Васютка лежит в зыбке, сестренки из шалей да из полотенец кукол делают. Я в избе прибираю, все по углам расталкиваю, чтоб на середине порядок был.
Прибрала так однажды и пошла с чайником по воду. Прихожу и вижу: стоит Галка на табуретке перед зыбкой, листочки от березового веника обрывает и Васютке в рот толкает. Толкает и наговаривает:
— Вася ты, Вася, есть ты хочешь, да грудя-то у меня нету.
А малый лежит, листочки выплевывает, ножонками прядает и плачет, заливается во весь дух. Рассердилась я поначалу, посмотрела в упор, не мигая, как это мама делает, когда сердится, потом кинулась к зыбке и стала напевать, успокаивать Васютку, молока из печки достала и в пузырек налила. Поел парнишка, угомонился, сестренки развеселились. Галка в зыбку забралась и давай раскачиваться, как на качелях. А палка-то — очеп, — на которой зыбка подвешена была, скрипела, скрипела, да и переломилась.
Упала зыбка. Пуще прежнего заревел Васютка. Заревели и мы в голос, а потом успокоились, стали зыбку по избе катать.
И вдруг… открывается дверь: покосники пришли. Мать корзину с грибами на лавку сунула, к малому кинулась, гладит его, ощупывает — не повредил ли чего.
С тех пор меня за старшую не
