Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Но какие же слова шептал я то еле слышно, то громче, в полном одиночестве, уверенный, что никто меня не видит и не слышит?
Сегодня, спустя год, я понимаю, что были они чужими, а у меня не нашлось своих слов, чтобы выразить обуревавшие меня чувства и мысли. Я, надо полагать, был вроде человека, которому страстно хочется запеть, а голоса нет. И слова, звучавшие у меня в душе, обрывки фраз, каких-то строк, принадлежали то знаменитым поэтам, то героям любимых книг. Стихотворения, а у меня их было изрядное количество, я сжег, когда Витаутас Норвайшас показал мне свои стихи. У него получилось куда лучше, я сразу понял, что не мне с ним тягаться. Я даже не сказал ему, что пробую сочинять. Однако в такие минуты, когда чувства переполняли меня, когда собственного голоса не хватало, мое бессилие приводило меня в ярость.
Были в Джюгай и другие ночи — глухие и угрюмые, отчего на душе становилось тоскливо — впору завыть. Достаточно было спуститься с горы, очутиться на полутемной улочке, чтобы навалилось это тяжкое, гнетущее чувство. Улочка казалась безжизненной, точно там все повымерли. Изредка, бубня что-то бессвязное, ковылял, пошатываясь, какой-нибудь пьянчуга, еще пуще подчеркивая уныние провинциального городка.
По субботам в темном, обсаженном липами сквере устраивались танцы. Издали было слышно, как аккордеонист протяжно наигрывает довоенные танго, фокстроты. На тускло освещенном дощатом помосте двигались пары, внизу, в тени, толпились зеваки, русские солдатики из стройбата — заливая пряжки ремней свинцом, они искали повода к драке. За ними увивались местные барышни определенного сорта, которые вертелись близ танцплощадки или около казармы.
Не знаю, что именно тянуло меня в этот сквер, но я долгими часами простаивал там, скрываясь за деревом, иногда до конца вечера. Пожалуй, все-таки причина была в аккордеоне — тоскливое это наигрывание напоминало мирное время. А там, как мне казалось, остались мои прекрасные мечты, лучшие, светлые мгновения жизни, которых уже не вернуть. Разве знали мы тогда, что придут чужие войска, начнется война, и все мечты и стремления разлетятся в прах?
Однажды мне показалось, что на дощатом помосте мелькнула Дануте. У меня дух захватило, часто-часто забилось сердце. Это была она — танцевала с каким-то франтом в белых брюках, скорее всего студентом, приехавшим на каникулы из Вильнюса. Но нет, это была не она, и я с облегчением вздохнул. С тех пор я почему-то перестал ходить на площадку.
Она еще раз померещилась мне на улице, но и это было ошибкой. Стоило мне увидеть издали похожий силуэт, как я принимался доказывать себе: это не она, это опять другая. И, к сожалению, бывал прав. Появись она в те дни взаправду передо мной, я бы и то не поверил.
Прошло больше года с того дня, когда я видел ее. Не так уж много времени, но вокруг столько всего изменилось, да и я сам переменился. Уж не забыл ли я Дануте? Не отрекся ли от нее? Нет, ни за что! Я никогда не забуду эту девушку и никогда не откажусь от нее, хотя сама память о ней как-то менялась, преображалась, что ли. Образ Дануте становился иным, я постоянно дополнял его в своем воображении, и постепенно он вытеснял воспоминание о реальной, настоящей девушке, которую я знал. Неужели та, живая, настоящая, уже не была мне дорога? А образ новой, воображаемой Дануте пребудет со мной всю жизнь. Хотя мне и не суждено стать знаменитостью, все же рискну сравнить: она для меня как Беатриче для Данте.
Я ведь уже не тот наивный гимназистик, каким был в ту пору, когда познакомился с ней. И время то я вспоминаю с улыбкой. Но не вспоминать не могу.
Тот раз, когда я пристально на нее посмотрел, не был первым: я обратил на нее внимание еще раньше, когда тихо, никем не замеченная, она появилась в нашей гимназии. Когда инспектор вручал подарки от родительского комитета — за отличную учебу — Дануте вызвали на возвышение и поставили перед всем залом, я вздрогнул. После нее вызвали и меня.
Я с нетерпением ждал конца триместра. И сам знал, и учительница говорила, что в классе я первый ученик, а во всей школе — второй. От ее слов меня бросало в жар. Наконец-то! Я давно стремился к этому. Ведь я ничем не выделялся в общей массе деревенских ребят, посещавших гимназию, иногда даже казалось, что есть ученики и получше. Внешность у меня неброская, в общении я робок и застенчив, танцевать не умею, в мяч не играю. С девочками никогда не разговаривал и понятия не имел, о чем с ними говорить. И все же мне хотелось признания, потому что, скажу откровенно, я считал себя самородком, зарытым в золу. И единственное, что мне оставалось: хорошо учиться. Тогда, надеялся я, меня заметят и оценят.
Это оказалось не так уж трудно, поскольку многие мои сверстники поленивались, увлекались какими-то другими делами. А я старался. Позднее, когда заболел, я стал думать, что в этом повинно и сидение над учебниками. Возможно, я считал себя мучеником науки, в глубине души я и мечтал заболеть этой мудреной болезнью, о чем долгими часами разговаривал с Витаутасом Норвайшасом. Если так оно и было, то скажу, что поведение мое было по меньшей мере дурацким: сверстники мои все куда-то ушли, пристроились, а я маюсь со своей проклятой болезнью. Да и судьба вечного студента Игнаса тоже поучительна — кому нужны его познания, его немецкий, английский, французский?
Пока инспектор вручал Дануте книгу, пожимал руку и что-то говорил, а она сама, точно испугавшись всего этого, смотрела ему в глаза и улыбалась, потом поспешила к подругам, я пристально ее разглядывал. Прижав к груди подарок, она прошла мимо, и я совсем близко увидел ее лицо — правильное, с высоким лбом, глубокими глазами, заметил, какие у нее толстые косы, как изящно перекинуты на грудь. Помнится, лицо ее было напряженным, разрумянившимся. Будто ее не радовали
