Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Правда, друг у тебя был — Витаутас Норвайшас, такой похожий на тебя. То есть это тебе так казалось поначалу. Но после того раза, когда он читал тебе своя стихи, ты понял его превосходство над тобой и съежился в комочек, словно уступая ему место под солнцем. Он стал для тебя неким светочем, и ты довольствовался лишь соседством с ним, оставаясь в его тени. Эта жертва казалась тебе осмысленной, она оправдывалась какой-то смутной великой целью, и ты испытывал от этого сладостную муку.
А перед Дануте ты предстал во всей своей красе и трещал как сорока, иначе и не скажешь. Теперь ты сам виноват, что даже не знаешь, где ее искать. Более того, ты даже не сумел бы описать ее, ты не знаешь, какова она на самом деле, что у нее в душе. Вполне возможно, что не только сейчас, но и тогда, она нравилась тебе не сама, а то, что ты выдумал ее. А что, если ее постигло несчастье? Что сделал ты для нее? Ничего! Не протянул руки, как и все те, кто ее окружал. Иной раз даже кажется, будто ты причастен к ее беде, ты подтолкнул ее к гибели... Вдумайся: разве не бывало, что ты говорил, говорил и вдруг замечал, что она не так уж внимательно и слушает? Да, было такое, было. Так взрослый человек не перебивает болтливого ребенка, но и не прислушивается к его лепету. В такие мгновения ее лицо и походило на лицо взрослого человека, опытного, страдавшего. Тебя это чуточку пугало, ты смущался, но всего на миг. Твое стрекотание прекращалось, чтобы возобновиться сразу же после паузы. Неужели ты сам же себя и слушал? Просто тешил свое подлое самолюбие. Еще бы! Небось Дануте выбрала в друзья не какого-нибудь красавчика, танцора или школьного рекордсмена. Она ведь не вертихвостка, сразу почувствовала, что ты человек достойный, у тебя высокие мысли и благородные чувства. И ей ничего не надо, кроме твоего общества.
Я упустил ее, и нет мне прощения. Даже не знаю, где ее искать как напасть на след. Но вдруг на свете есть кто-то, чья вина еще страшнее, еще больше моей? Вдруг кто-нибудь причинил ей зло вполне сознательно, а я не только не выручил, не спас ее, но даже не знаю, что случилось?
Точно такой, как нынешняя, была и минувшая осень: солнечная, теплая, прекрасная, как добрый сон. А тем временем, покамест незаметно, тихой сапой, за нами уже кралась беда. Светлые, теплые дни были с примесью печали. День становился все короче, вечера — холоднее, опустевшие поля дышали унынием, порой хлюпал холодный дождь. А однажды судьба словно вздумала то ли проучить нас, то ли показать, каков на деле белый свет да что за город наш Джюгай, по которому мы бродим в мечтательности. И преподнесла нам вот такую историю.
Как-то вечером, по обыкновению в поздний час, мы возвращались с прогулки. На столбах уже зажглись слабые лампочки, фонарями их, пожалуй, не назовешь. Засветились окна, но на улице было сумрачно. Это помогало нам переходить главную улицу, где можно было нарваться на кого-нибудь из учителей, а то и на самого директора, который терпеть не мог, когда ребята дружили с девочками.
На главной улице находился кинотеатр. Он помещался в здании из красного кирпича. Проходя мимо, мы слышали звуки музыки, голоса героев, иногда выстрелы. Вот были бы у меня деньги, я бы тоже мог, как некоторые наши корифеи, пригласить свою подругу в кино: в школе все только и говорят о трофейных фильмах с довоенными кинозвездами, распевают популярные песенки из «Петера» и «Девушки моей мечты». Мы сидели бы в темном зале, смотрели бы на волшебный экран, рядом — еще какие-то люди, но мы все равно были бы наедине друг с другом. Я бы взял ее за руку, ту самую, из которой вынимал занозу. Вдруг Дануте ожидала от меня приглашения в кино, а я все никак не мог собраться с деньгами. Скорей бы миновать это место, куда стекается чуть не полгорода. Нырнуть бы в узкую улочку, ведущую к озеру, и забыть о своем беспокойстве. Пройдем кинотеатр и оба облегченно вздохнем. Дануте озабоченно взглянет на свой домик, и я пойму, что дальше провожать не надо. И медленно побреду к своей хозяйке, счастливый, даже чуть одурманенный своим счастьем. Буду идти и вспоминать весь этот вечер, что да как она сказала, как посмотрела, как улыбнулась. Улыбалась Дануте чаще, чем говорила.
Неподалеку от главной улицы предстояло миновать один двухэтажный каменный дом. Был он серого цвета, красивый, из новых, выстроенных незадолго до войны. Не берусь сказать, кто его строил и для чего — то ли под какое-то учреждение, то ли просто какой-нибудь богатый человек выстроил для себя. Сейчас здание было обнесено забором из неструганых досок, точно какой-нибудь склад, а поверх забора тянулось несколько рядов колючей проволоки. Во двор можно было попасть через ворота и калитку: ворота для машин, калитка — людям. У ворот была поставлена дощатая будка, где постоянно находился часовой. По тротуару мимо этого здания никто не ходил.
В тот вечер мы о чем-то увлеченно болтали и незаметно вышли к подозрительному зданию. Я сообразил, где мы, когда увидел сбоку от нас дощатую будку часового. В окошечке виднелось его лицо, фуражка с красным околышем. На этом белом, точно вырезанном из дерева лице темнели глаза, и я почувствовал этот взгляд даже в слабом освещении улицы. Наши взгляды встретились, и солдат криво улыбнулся. Я понял, что неплохо бы ускорить шаг, но дверца будки открылась, затем из калитки вышел невысокого роста солдат с кривыми ногами, обутыми в кирзовые сапоги.
— Пройдите, — выговорил он по-русски, загораживая нам дорогу и указывая на ворота.
Я решил, что он шутит, да и вид у него был не слишком солидный — совсем мальчишка, хоть и в форменной одежде. Фуражка была ему великовата и сползала на оттопыренные уши. Однако за спиной у парня был автомат.
— Туда, — он кивнул на калитку.
— Не ходи, — шепнул я своей спутнице.
— Девушка тоже, — проговорил солдат, угадывая смысл сказанного мной.
Он
