Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Дежурный приказал мне вынуть все из карманов, затем сам проверил, не осталось ли чего. Я посмотрел на свои вещи, выложенные на стол: записная книжка, металлическая закрывающаяся ручка с пером 86, перочинный ножик. Я испугался. Об этом здании ходили самые зловещие слухи.
Мы сидели, ожидая неизвестно чего. Избегали смотреть друг на друга, но я все же вполглаза глянул на свою спутницу. Ее лицо казалось спокойным, смотрела она прямо перед собой, но словно невидящими глазами. И угораздило же нас забрести в это место, которое все обходят за версту. Это я недоглядел из-за своей самозабвенной болтливости.
Я взглянул на окна: они были забраны металлическими решетками. За дверью слышались чьи-то шаги, иногда совсем близко от двери. Я разобрал, что говорили по-русски. Слышно было, как открывались ворота, во двор въезжали какие-то машины. Какие — мы не видели, и оттого жизнь этого здания казалась еще страшнее. Покамест мы еще были не в ней, она еще не тронула нас, не закрутила, не унесла.
Наконец за спиной у дежурного открылась дверь, и вошел офицер. У меня, а возможно, и у Дануте, забрезжила смутная надежда. Подобная надежда может, наверное, возникнуть и в самом аду: главный черт всегда представляется подобрее, человечнее, что ли (если только черти могут быть человечными), своих подручных. Офицер, такой же низкорослый, как многие русские офицеры, что-то спросил у дежурного, поглядел на нас и спросил:
— Документы есть?
Я задумался, как бы это составить русское предложение и все ему объяснить. Но тут заговорила тихоня Дануте. Она говорила на этом языке, который мы изучали в гимназии, но покамест еле-еле могли слепить пару фраз, и говорила так, словно это был ее родной язык. У меня глаза на лоб полезли. А Дануте втолковывала низенькому офицеру, что мы с ней школьники, что паспортов с собой не захватили, оставили дома, что ходили мы в кино. Даже название фильма привела. Офицер будто не слушал ее, на желтоватом его лице не появилось никакого выражения.
Он сдвинул фуражку на затылок, на лоб упала прядка потных волос. Офицер пошевелил какие-то бумаги на столе и велел нас отпустить. Вне себя от радости я повернулся лицом к Дануте, но она словно не видела меня. Мне было стыдно, что не я, а она вызволила нас обоих. Офицер тем временем исчез, вместо него в комнату вошел солдат и жестом приказал следовать за ним.
Однако! Из этого здания не так-то просто выбраться. Куда нас повели? Через двор, через те же ворота нас вывели на улицу, но не отпустили на все четыре стороны, а отвели в соседний дом, где помещалась милиция. Здесь нас еще раз допросили, записали фамилии и выпустили.
Так закончилось это нехитрое приключение, и лишь недавно я стал подозревать, что оно могло иметь какие-то последствия для Дануте. Я вдруг вспомнил, что, когда нас вели через улицу, кто-то прошел мимо. Мы же, как многие заключенные, шли, опустив голову, и не глядели по сторонам. Обычно и прохожие стараются не глазеть на арестованных, на тех, кого ведут под конвоем. Правда, в тот поздний час прохожих было вовсе мало, но какое-то лицо в моей памяти все же запечатлелось. И кривая улыбочка вроде той, что подарил нам молоденький часовой в будке.
Кто он был, этот странный прохожий, откуда мне знакома его гадкая ухмылка? Лишь сейчас я сообразил: это был тот самый парнюга, который читал у меня за спиной записки, когда мы с Витаутасом обменивались ими на уроках. Он давно не учился у нас в гимназии, на улице я вроде бы никогда его не встречал. Впрочем, он так вырос и переменился внешне, что я бы и не узнал его, если бы не его противная улыбочка. Такую не забудешь.
Мы шли и молчали. Я не знал, о чем говорить, как развеять мрачное настроение, никак не мог подобрать нужные слова. Наверное, надо было рассказать что-нибудь смешное, развеселить мою подругу? Но я взглянул на ее побледневшее, какое-то осунувшееся личико, и все забавные истории вылетели у меня из головы.
Дануте тихо простилась и нырнула в темноту, даже не взглянув мне в глаза, как она делала обычно. Несколько дней она не появлялась в школе. У меня зашевелились недобрые мысли, я ходил вдоль берега, но она не показывалась. Потом она пришла в гимназию, но мы долго не решались подойти друг к другу, заговорить.
Наступила поздняя, холодная осень, иногда целыми днями без передышки лил дождь. Невозможно было продолжать наши прогулки по ближним холмам. Пришла и зима. Я стал налегать на учебу — хотелось отличиться перед ней. После Нового года, когда в окно все чаще стало заглядывать солнышко, я снова принялся мечтать о весне, засматриваться на снежные шапки холмов. Скоро, очень скоро мы снова будем бродить вдвоем в наших излюбленных, укромных местах.
И я с нетерпением ждал весны!
Только вспомню все это, как тут же начинаю прикидывать, что бы я сделал, как бы выразился, — как будто эти минуты когда-нибудь повторятся снова. А ведь не будет их, не будет никогда.
...Уже какое-то время я понимал, что надо признаться ей, но не знал, как это сделать. В том, что я любил Дануте, не было ни малейшего сомнения. И я знал, что наступит, то есть уже наступил такой момент, когда надо сказать ей о своем чувстве. Это должны быть особенные, решающие слова. Я спешил на озеро и говорил себе: сегодня, обязательно сегодня! Но стоило нам встретиться, как вся моя решимость пропадала. Очень уж я робок. Вот, например, мы встретились, идем по какой-нибудь знакомой, исхоженной тропке. Нельзя же так, мимоходом, взять и выложить все, что думаешь. Надо как-нибудь постепенно, чтобы мои слова не поразили ее как гром с ясного неба. Вот пройдем еще чуточку, где-нибудь остановимся, может, даже присядем на какой-нибудь полянке, тогда и скажу. Вот и подходящее место, но меня охватывает сомнение: вдруг еще не время, вдруг здесь неудобно... Ну, сейчас как будто подходящий момент, но надо же — кто-то идет
