Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Под вечер я поднялся на гору по ступеням, сложенным из тесаных камней, и очутился перед каменной аркой ворот. На фронтоне этой арки сквозь налет пыли выступал барельеф: Христос, несущий крест на Голгофу. За приотворенными чугунными воротами зеленел просторный костельный двор, и я, еще и не ступив туда, ощутил покой и уют: тут не слышно было городского шума, тихо шелестели вековые деревья. Белый, устремленный ввысь шпиль купался в лучах заходящего солнца, кругом реяли птицы. Я заглянул внутрь храма, и проснулись всякие грустные воспоминания.
Не так давно, возвратившись из Клайпеды, я пришел в джюгайский костел с определенной целью. К этому походу я готовился загодя. А решение окончательно окрепло в больнице, где я много читал и размышлял.
Не стоит объяснять, что по такому делу я не отважился идти в наш сельский костельчик, где я был крещен, где принял свое первое причастие. Совесть не позволяла. А еще — жалость. Жаль было старенького приходского священника, которому в настоятелевом доме не хватило места, и он ожил сейчас на окраине у старой богомолки. Ему я бы не смог признаться в своем решении.
Таким образом, задолго до вечерней мессы, подбадривая и понукая себя, я снарядился в большой джюгайский костел. Вспомнил, что ездил сюда не раз на праздник святого Антония, тогда во дворе бывала невообразимая давка. Здесь нас, ребятишек, когда-то благословил сам епископ. Утешала и мысль, что в этом большом храме, где священников несколько, меня никто не знает.
В костеле было пусто. Лишь вдоль стен, в сумраке, стояли на коленях какие-то женщины. В исповедальне в одиночестве сидел священник — то ли в ожидании грешников, то ли просто так, сидел и молился. «Отрекаешься от веры своих отцов, предков», — шептал какой-то внутренний голос, но я возразил ему упреком: «Эта вера привита насилием, она вытеснила веру еще более древних предков!» Я с волнением подошел к исповедальне, стал на колени, восславил Иисуса Христа. Все происходило как обычно, вернее, мне так показалось в какой-то миг. Пожилой священник прислонил к решетке седую голову, я шепотом поведал о своих прегрешениях. Он спокойно, даже равнодушно слушал — он еще не знал, что ему предстоит выслушать, — дал отпущение, сказал, сколько раз прочитать «Отче наш», и постучал в стенку исповедальни. И можно было подумать, что в действительности все происходит как всегда. Меня охватило чувство непротивления, я шептал себе: да будет так! Да будет так, как было у меня, моих отцов, праотцев... Но в тот же миг словно некая сила вынудила меня заговорить, а то и произнесла вместо меня:
— Святой отец, я пришел в последний раз... Сказать, что больше не верю...
Он молчал. Неужели не расслышал?
— То есть я хотел бы верить, но не могу, — я говорил торопливо, горячо. — Я много читал, узнал много научных фактов, у меня появились сомнения, а потом я вовсе утратил веру... Мне тяжело... Вы не можете мне помочь?
— Чем же я тебе помогу, детка? — словно лишь сейчас услышав меня, отозвался священник.
— Может, вы знаете какую-нибудь истину или тайну, которая поможет восстановить то, что рухнуло?
Священник внимательно глянул на меня через решетку. У него было усталое, растерянное лицо. Глаза спокойные, добрые.
— Все, что я могу тебе предложить, мое дитя, это все та же вера, от которой ты намерен отречься.
— И ничего больше?
— Ничего. Только вера. А если ты охладел, желаешь отступиться, я тебя не удержу. Ступай куда тебе нужно, а что посоветоваться пришел, это хорошо, значит, честный. Да поможет тебе господь, от коего ты отрекаешься. И если настанет такое время, когда ты будешь совсем один, когда все от тебя отвернутся и ты не найдешь более твердости в себе самом, то приходи в храм. Он тебя примет, не осудит за отступничество.
Он кивнул головой и снова постучал в стенку исповедальни. И закрыл глаза — то ли задумался, то ли творил молитву.
Я опустился на колени за колонной и, глядя на красную лампочку, горевшую над алтарем, прочел покаянную молитву. Мне казалось, я так отблагодарю священника за совет. И не раз у меня бывали приливы раскаяния, но я тщательно скрывал это и продолжаю скрывать от домашних.
Вечером этого тревожного дня я почему-то думал, что стоит мне зайти в храм, как я увижу в исповедальне доброго священника и точно так же, как в тот раз, почувствую себя виноватым.
Но не зайти я не мог. Мне казалось, что костел — единственное место, где можно увидеть Дануте. Точно так же, как и прошлой весной, когда я пришел в храм со своим ужасным признанием, я надеялся ее встретить.
Дануте никогда не была чересчур набожной. Если она и была религиозной, то не более чем другие. А возможно, и менее. Так или иначе, ни директор, ни наши активисты не застали ее на пути в костел. Издавна ученики нашей гимназии любили перед уроками захаживать туда — по привычке, да и по дороге. Заходили целой гурьбой: постоят, пошепчут молитвы — кто всерьез, кто просто так, и выйдут через боковую дверь. Я ходил в гимназию с другой стороны, и в костел мне было не по пути. И Дануте тоже ходила с «моей» стороны.
И вот, как я уже писал, ранней весной, когда я еще не подозревал о своей болезни, когда, пожалуй, даже тайком мечтал захворать, чтобы походить на какую-нибудь знаменитость, меня уже обуревали сомнения. Тогда-то я и зашел в большой костел и признался старенькому священнику, что утратил веру.
И тут я увидел Дануте. Одна-одинешенька, на коленях, у стены, в тени колонны. Я притаился за другой колонной и стал потихоньку наблюдать за ней. Я видел ее сбоку: лицо, обращенное к алтарю, словно окаменело, руки не сложены на груди, как у всех молящихся, а безвольно опущены вниз. Можно было подумать, что она не молится, а просто смотрит на алтарь, всем своим существом смотрит. Но, может, это и была ее молитва? Хотелось видеть ее глаза, но я боялся пошевелиться.
Очень тихо я попятился и так же тихо вышел на костельный двор. Я долго стоял на улице — поджидал ее, но Дануте не выходила. И мне стало стыдно: ведь я
