Западный ветер - Раймондас Кашаускас
И в нынешнем году, когда дела мои сделались так плохи, я шагал по главной улице чуть не веселым — я получил весть, которой жаждал с кем-нибудь поделиться. Взглянул на солнце — оно было выше, чем в то же время в прошлом году, на часы у дома Милявичюса — они показывали пять. Была весна, уже не ранняя, но и не в полном разгаре, заканчивался учебный год, впереди маячили экзамены, от которых меня, чего доброго, опять освободят.
Остановился перед учреждением, вспомнил, как год назад хотел зайти к Витаутасу Норвайшасу, но не посмел. Сегодня эта робость казалась мне смехотворной. Я здесь работал, ездил на том самом казенном велосипеде. В учреждении кое-что было не так, как в прошлом году: начальник Генрикас Навалинскас вдруг уволился, переехал в Вильнюс. Шептались, будто он не ладит со своей молоденькой женой — учительницей вечерней школы, будто бы бросил ее. Эту учительницу я знал, так как сам учился в вечерней школе. Навалинскене была обаятельная и очень красивая женщина, мне ее красота казалась даже какой-то неземной. В нашем классе она не преподавала, но я все равно к ней присматривался. Дело в том, что в Джюгай говорили, будто бы к ней из Вильнюса ездит Витаутас Норвайшас. Поначалу я и слышать об этом не хотел, но со временем примирился. Поведение моего друга действительно казалось странным: в Джюгай Витаутас становился неспокойным, рассеянным, о себе рассказывал неохотно и вечно куда-то спешил. Никогда не заглядывал в учреждение, где работал прежде, не вспоминал обо мне. Как бы то ни было, учительница Навалинскене казалась мне более близкой, чем другим — ведь мой друг был ее... кем? Я не могу вымолвить этого слова — «любовник», оно так не подходит Витаутасу Норвайшасу!
Я прошел мимо своей бывшей работы, не заглянув туда. Направился по песчаной улочке к озеру. Шел, не глядя по сторонам, пока не очутился перед маленьким, линялым домиком, обнесенным изгородью, на самом берегу. Как это всегда бывало со мной, я вздрогнул, глянув на маленькие окошки, прикрытые пожелтевшими занавесками. Я знал, что тут жили какие-то незнакомые люди, поселенные властями — в Джюгай много таких домов, как бы ничьих.
Но я наивно надеялся, что отворится калитка и выйдет Дануте — живая, не какая-нибудь выдуманная. Если не она сама, то хотя бы хозяйка домика, полная краснолицая женщина, по базарным дням торговавшая семенами цветов и овощей.
Минувшей осенью, когда я вернулся из Клайпеды, из больницы, старуха еще была жива и казалась такой крепкой, что можно было предсказать ей долгую-долгую жизнь. После некоторых сомнений я все же отважился приблизиться к домику. В кармане я сжимал Данутино письмо, будто некий пропуск за калитку. Получив это письмо, я тотчас ответил, но Дануте мне больше не написала. Ни на это, ни на следующее, ни на третье письмо я не получил ответа. Я страдал — мне казалось, что написал я не то и не так. Дурацкий у меня все-таки характер: сразу выкладывать все, что придет в голову. И хотя это мое свойство доставляет мне много мучений, всякий раз я поступаю точно так же. Но вдруг кто-нибудь перехватил мои письма? Правда, я писал не на школу, так что наш директор, который читает все, что приходит на имя его учеников, с этими письмами не успел ознакомиться. Но мало ли кому захочется сунуть нос в чужое письмо? Неизвестно, через сколько рук проходит наша корреспонденция. И от волнения я затемпературил.
Наконец я не вытерпел и написал Витаутасу Норвайшасу. Тут потребовались дипломатические способности: я ведь ничего не говорил ему про Дануте. Поэтому я интересовался как бы между прочим. Он быстро ответил: в Джюгай ее нет. Забрала из гимназии документы и уехала неизвестно куда. Из Клайпеды я вернулся осмелевшим. Вот что значит пожить в большом городе, пусть даже недолго, пусть в больнице. Поэтому я смелей, чем раньше, приблизился к маленькому домику. Войдя за калитку, я огляделся повнимательней: всякие мелочи, которые раньше никак не бросались в глаза, теперь выглядели значительными. Все, что я видел, было связано с Дануте, все имело к ней отношение. Даже пряный запах укропа, гвоздики, который стоял во дворе, накаленном сентябрьским солнцем, волновал меня.
Пока я стоял и умилялся, вышла хозяйка. Кажется, она собиралась в город. Я внимательно всмотрелся в ее лицо, отыскивая хоть какое-нибудь сходство с Дануте, но не обнаружил его, и мне показалось, что я ошибся, не туда зашел. Все же я поздоровался, старуха буркнула что-то в ответ, но даже не взглянула на меня. Она действительно собиралась уходить.
— А Дануте нет дома? — услышал я собственный голос.
— Нет... нет... нет, — без выражения бросила старуха.
Она открыла калитку, вышла на улицу и еще раз скороговоркой пробормотала свое «нет... нет... нет». То ли старуха была не вполне нормальна, то ли меня сочла полоумным. Или вдруг я что-то сделал не так, как надо?
Она удалилась, продолжая бормотать. Нет-нет-нет — отдавалось у меня в ушах. Я взглянул на домик, на старые выгоревшие занавески, горшки с засохшими цветами на подоконниках. Все вокруг словно говорило мне: ты здесь чужой, никому не нужный человек, даже, быть может, нежелательный пришелец. Отчего повсюду все против меня? Почему я никогда не могу понять, что происходит вокруг? Что такого я делаю, отчего все оборачивается против меня?
Теперь я подумал, что неверно построил свой вопрос, обратившись к хозяйке. Надо было спросить: есть ли Дануте, а не подсказывать ей это дурацкое «нет».
Подул ветер — холодный, колючий, напитанный холодом подводных
