Варварогений децивилизатор - Любомир Мицич
Страница из «Зенита» № 40 с изображением автора, повешенного за свою поэму «Аэроплан без мотора». 1924
– Да уж, – отозвался слуга Всевышнего, – разница есть…
– Разница в характере и воспитании! – заявил Варварогений. – Да, вашу личность уничтожили, и в отместку вы пришли разворовывать нашу. Вы подняли против меня народную волну, а теперь сами же её и боитесь – вот-вот вас раздавит! Вы поэтому здесь? Или вы решили убить меня собственноручно?.. Так поторопитесь! Не упускайте случая, прошу вас! А лучше прислушайтесь к моим словам! Мать моя с песней произвела меня на свет, теперь же меня защищает памятник Неизвестному Сербскому Герою. Полагаю, такая защита гораздо надёжнее той, что дарует вам Рим. Но и это ещё не всё!.. Не для того я родился, чтобы врать моему народу, грабить его, предавать и ослеплять – я здесь, чтобы он научился быть самим собой, во что бы то ни стало начал свободно мыслить, пристально рассматривать всё, что ему даётся, и недостатки свои понимать лучше, чем достоинства. Я должен показать ему, как пользоваться его собственной, доселе неведомой ему силой, как зажечь свет, который он, сам того не зная, вынашивает в себе, я должен оградить его от грубой лжи, пропитавшей низкопробную цивилизацию, силой зенитистской мысли защитить его от грязной клеветы врагов, за которыми он всегда признаёт превосходство, сорвать с него плотную повязку, которую ему веками надевали на глаза, заставляя его жить во тьме. Вот зачем я пришёл в этот мир, так ведь, Сербица-Красавица?..
– Благословенны слова твои, – любезно согласилась она. – Пусть зенитизм бережёт твою жизнь и душу!..
Министр несколько раз перекрестился.
– Прежде народ обращали в рабство силой оружия и Церкви: и то, и другое сверкало на солнце, точно два символа власти, вершимой Всевышним. Народ заворожённо подчинялся, ибо в мрачные времена мишура церемоний блестит гораздо ярче, невежественные и легковерные толпы захлёбываются от восторга! Вот гляжу я на вас, лощёного лицемера, стоящего у власти, слушаю ваши рассуждения – такие, будто мы живём в средневековье, – и, увы, вижу, что остались ещё народы, не понимающие, какие тёмные и пагубные силы ими правят! Тут уж впору кричать, а не молиться – кричать, пока не поздно. Звонить в колокола на всех церквях и кричать тому самому народу, для которого я, по вашим же словам, презренный выкидыш: «И-д-и-о-т-ы!»… Бить в набат, чтобы до всех народов донести мою весть: де цивилизуйтесь!
– Горе тебе! – воскликнул слуга Всевышнего. – Ты кончишь свои дни на эшафоте! Горе твоей душе, не будет ей больше покоя! И рая тебе не видать.
– Да ведь я уже оказался в раю, появившись на свет в Джурджевдан. И пока так называемые цивилизованные люди не ломятся в мой рай, пока они сидят, окопавшись, в Белграде – в этом злосчастном нагромождении архитектурных и градостроительных уродств, тонущих в плевках и брани, которую изрыгают тамошние жители и высокопоставленные чиновники, – моя Авала так и останется подлинным раем!
– Говорю тебе, ты кончишь за решёткой.
– Договорились!.. А ты сыграешь в ящик – депотан ты мой, лицемерчик лощёный, человечишко в рясе – олицетворение цивилизованных зверей, механической души. Право же, «эшафот» звучит гордо – всё лучше, чем койка. Что ж, мы в расчёте, теперь пусть каждый идёт своей дорогой.
– Мне вниз, – сказал министр тоном человека, которого окатили ледяной водой.
– А мне наверх. Туда же и всем, кто пойдёт со мной, – весело прибавил Варварогений.
– Как хорошо, что нам не по пути.
– Очень хорошо, ведь наверху ещё много свободных дорог. Даже так: одной дороги и для рабов, и для свободных людей не бывает, потому что последние всегда стремятся ввысь, вперёд к зениту. А рабы спускаются всё ниже и ниже, всё служат своему Господу, поют дифирамбы человеческому рабству.
Через несколько мгновений двуличный человек, лепотан, заметно растерявший былую спесь, сел в государственную машину и задумался:
– Я не успокоюсь, пока не отомщу!.. Увы, Господь меня оставил! Пуля в цель не попала, но теперь…
17. Чтобы мир тебя полюбил, нужно молчать
Варварогений стремительно взбирался по козьим тропам к развалинам авальской крепости. Сербица, всё это время не находившая себе места, замешкалась позади. Ей больше хотелось вниз – конечно, не к слуге Всевышнего, а в Белград. Уже начинало вечереть. Праздничные, шумные компании спускались со склонов Авалы, словно потоки воды после грозы.
– Жаль, что вы не сразу узнали Господина Лицемера. Ишь, какой тип, хотел выдать себя за вашего благодетеля, сменив утреннюю одежду на новую и нацепив другую маску. У Господина Лицемера ведь множество костюмов и нарядов, подходящих для любого случая и рода занятий. Вы, кстати, знали, что он – хозяин мира?
– Нет!..
– Господин Лицемер – самый настоящий владыка мирской!
Сербицу тянуло к Варварогению как к мощному магниту, и, набравшись смелости, она стала молча
подниматься по проложенной им тропе. Решительно не понимая, какая такая колдовская сила на неё действует и толкает её вслед за ним, она чувствовала, что всё сильнее запутывается в сетях и волшебных лучах этого странного существа, с которым у неё так часто, вопреки всем её усилиям, не совпадали взгляды. Ещё вчера она ничего о нём не знала, но вот он родился на заре в Джурджевдан, прославился в час, вдохновивший его на создание зенитизма, а уже на закате дня стал жертвой клеветы. Существо, робкое телом, но раскрепощённое в душе – с ним встретилась она случайно на пышном сербском празднике весны под названием джурджевдански уранак![12] И существо это для Сербицы до сих пор оставалось загадкой.
Запыхавшись и выбившись из сил, она взмолилась:
– Варвашик, подождите!.. Вы не могли бы взять меня к себе на плечи?
– Я бы с радостью, Сербица-Красавица!.. Да только чтобы вас так порадовать – порадовать вдвойне, – мне кое-чего не хватает: физической силы!
– Тогда нам придётся спуститься, я больше не могу.
– Для того чтобы заставить меня спуститься с Авалы, сойти с моего Олимпа, вам тоже кое-чего не хватает: душевной силы!
– Как знать!.. Женщинам проще заставить мужчин спуститься вниз, чем мужчинам – затащить женщин наверх. Впрочем, вам опасаться нечего! Я не рискну взвалить вас на спину и уж тем более на грудь.
Ученики и учителя школы в Неготине на джурджевданском уранаке.
6 мая 1930
– Жаль такой
