Золотое зеркало - Якоб Вассерман
вот эти? -- Как эти и многие другие, только маленький между маленькими, ваша милость. Посмотрите, все что блестит на небесном своде, как блестят светящиеся червячки, представляет собою отдельное законченное целое и, если бы вы оказались на одной из тех звезд, вы любовались бы оттуда сверкающим блеском других планет и в том числе нашей земли. Отшлифованное стекло телескопа делит для вашего глаза белый млечный путь на точки, каждая точка-солнце, и вокруг каждого солнца вращаются земли, все планеты держатся в пространстве притяжением и несутся в пространстве, повинуясь таинственным законам. Вы смотрите на небо, и в одно и то же время восстают и исчезают миры, вращаются спутники вокруг своих главных созвездий, падают со своего пути метеоры, несутся кометы по бесконечности, о которой ум человеческий не может составить понятия. Будьте так любезны, направьте трубу на сверкающую зеленоватым блеском звезду в двух ладонях расстояния от дышла Большой Медведицы. Свету этой звезды необходимо три тысячи лет, чтобы достичь земли. -- Три тысячи лет! -- повторил граф шепотом, как испуганный ребенок. -- Видя этот свет, вы на самом деле видите лишь то, что было три тысячи лет назад, и если бы вам удалось взлететь на ту звезду, то, глядя на нашу землю хорошо вооруженным глазом, вы последовательно видели бы все, что случилось здесь три тысячи лет назад. Граф Эрдман с ужасом посмотрел на астронома. -- Если это так, -- проговорил он, запинаясь, -- если это так, значит ничто не может остаться втайне. Тогда сохранится каждое мое слово, мой каждый поступок. В таком случае разве не заблуждение думать, что настоящее именно и есть настоящее? Тогда все становится так необыкновенно, и сотворение мира должно быть отнесено к гораздо более давнему времени, чем пять с половиной тысяч лет еврейского летосчисления. -- Ваша милость не должна смущаться, -- возразил с лукаво-кроткой улыбкой Ганс Космиш. -- То, что дает нам религия и Библия, представляет только символические сокращения. Разум не хочет обмануть душу, он только вдвойне обременяет ее божественными тайнами. Граф снова сел на свое кресло и смотрел на небо. Он заговорил, и его старческий голос звучал волнением. -- Надо мной пространство, такое огромное, бесконечно-свободное и чудно-далекое, что познанное мною время кажется мне образом, а мое имя -- символом. Мои мучения и грехи состарили меня, но что значат мои шестьдесят лет в сравнении с миллионами, и как может Господь Бог, управляя таким огромным миром, взвешивать до мелочи точно добро я зло? Ганс Космиш ничего не ответил, и граф долго сидел молча. Вдруг по его загорелым щекам скатились две крупные слезы, и он неясно и медленно проговорил: -- У нее были волосы цвета спелых колосьев и глаза серны, у нее был кроткий рот и нежные руки. Она любила меня и умерла. Где бы она нп находилась там наверху, я всегда с нею, и моя вина перед нею всегда останется виною, виною греха, виною любви. Но как ты думаешь, Ганс Космиш, -- вскричал он громко, скрестив на груди руки, удастся ли мне умереть такою смертью, которая будет приятна властителю созвездий? -- Ганс Космиш, молча опустил голову. У него не было ни смелости, ни охоты вести подобного рода задушевные разговоры. Он наблюдал людей только издали со своей сторожевой башни и еще со времени своего пребывания в Париже разучился выражать свои чувства. -- Проводи меня вниз из твоего дворца сфер, -- продолжал граф, -- и посвети мне. Сегодня я буду спать спокойно и не увижу дурных снов. Через несколько дней граф уехал из Петерсвальде в Оснабрюк, где он хотел посоветоваться с одним известным врачом насчет своей подагры. С этого времени он стал совсем другим человеком, покладистым, кротким и веселым, хотя и продолжал вести уединенную жизнь. Большую часть дня он проводил над каким-то таинственным занятием, а в звездные ночи поднимался на башню собора, которую он называл своим чудным немым профессором. Через полгода в глухую зиму он вернулся в Петерсвальде и зажил ь там мирною жизнью, весь погруженный в свое таинственное произведение. Старые люди называют март -- месяцем смерти. Однажды утром в половине марта, войдя в комнату своего покровителя, Ганс Космиш нашел его мертвым в постели. На столе, как будто на показ всему свету, стояло наконец оконченное произведение. Это была картина, написанная не понимающим искусство художником, а неумелою, хотя и верною рукою человека, старавшегося удержать свое видение. Это было неописуемо-прекрасное лицо с больными, чистыми, невыразимо добрыми глазами, из которых лились целые потоки самой преданной любви. На щеках, обрамленных мягкими спадавшими с головы волосами, виднелись ямочки, вокруг подбородка курчавилась густая борода, заостренная, а не разделенная на двое, как на изображениях Иисуса Христа. Это сверхъестественное, божественно-прекрасное лицо, имевшее, несмотря на бороду, поразительное сходство с лицом покойной графини Каролины, было окружено гирляндой известных и неизвестных цветов, спускавшейся по волосам и оканчивавшейся под бородою. Вся картина была написана голубой и золотой краской и благодаря расположению пунктировки брови, глаза, чело, губы, борода и волнистые волосы представляли собою исключительно созвездия, туманные пятна, кометы и луны. В одном завитке колокольчика находилось солнце, и крошечной золотой точкой была намечена земля. Казалось, что какой-то мечтатель, находясь в пространстве, воспринял мировое целое, как образ, и что в глубине его души солнце, луна и звезды достигли наглядного и таинственного единства. Над картиной сияли торжественные слова: К светилу. Глава четырнадцатая. Рассказ Франциски Внимание, с которым друзья и князь Зигмунд следили за повестью о чудаке дворянине, не помешало им заметить то волнение, которое все сильнее овладевало Франциской. При чтении письма графини Каролины к ее приятельнице Франциска насторожилась и не сводила глаз с лиц Георга Винценца Ламберга. Когда он окончил свой рассказ, она зарылась лицом в подушку, и дрожь, пробегавшая по ее стройному телу, доказывала с каким трудом она сдерживает слезы. Князь подошел к ней, сел рядом с нею и молча взял ее за руку. -- Никто из нас не хочет растравлять твои раны, -- произнес князь спокойно и ласково, -- и мне самому хотелось бы видеть тебя такою, какою ты была до этого рассказа. Если тебе еще невозможно забыть, то все-таки мне кажется опасным, что судьба совершенно посторонних тебе лиц постоянно так мучительно напоминает тебе твое собственное прошлое, -- а для твоих друзей твои слезы могут показаться незаслуженным упреком. Сколько гордости и сдержанности
