Заклятие страхом - Борис Саркисов
Дверь была заперта. Эдвард сперва заглянул в окна, в которых выцветшие холщовые занавески были задернуты, потом прошел к входной двери, подергал ручку, но в ответ — никаких признаков жизни. Он несколько раз стукнул кулаком и стал ждать. Наконец послышалось легкое шевеление и до него донесся голос:
— Кто там?
— Свои, открой.
Дверь, скрипнув, медленно отворилась. На пороге возник большого роста и с возрастной сутулостью старик, одетый в яркокоричневого цвета халат из атласа, голова его была увенчана копной седых волос. Ему давно перевалило за шестьдесят, но сколько именно отцу лет Эдвард не знал. Выглядел он гораздо старше, хотя телом был все так же могуч, как прежде. Лицо изменилось: морщинки на лбу и под глазами теперь стали поглубже, уголки рта опустились.
— Ну, здравствуй, Рем Павлович! — насмешливый блеск мелькнул в глазах Эдварда. — Не ждал?
— Кто ты? — отец вопросительно поднял брови, и его холодные глаза пытливо глянули на пришлого.
— Твой сын, — последовал слегка театральный ответ.
Рем Павлович оперся на косяк двери, загородив собой вход в дом, и с видом особого презрения разглядывал нежданного гостя в замызганных суконных шароварах, бойко заломленной соломенной шляпе, широком плаще и надетых на босу ногу старых стоптанных сандалиях, покрытых густой дорожной грязью.
— Может быть пропустишь в дом? — спросил Эдвард, видя, что тот в недоумении и замешательстве стоит в дверях и по-прежнему заслоняет собой проход.
Не получив приглашения, он отстранил отца, прошел внутрь и обвел взглядом гостиную. Обстановка за двадцать лет почти не изменилась, только в углу в позолоченной раме тускло светилась икона — Дева Мария с младенцем Иисусом, а перед ней на полочке затушенный огарок, торчащий из подсвечника.
— Алтарь твой? — он кивнул на иконку. — Никак решил грехи замаливать перед Богом?
Отец продолжал молчать, точно собираясь с мыслями. Он явно не был готов к этой встрече.
— Еще раз спрашиваю: кто ты? — словно очнувшись от спячки, проскрежетал он.
— Сын твой, — повторил Эдвард, всем нутром чувствуя яростное отцовское презрение к себе.
— У меня нет сына! — вспыхнувший в Реме Павловиче гнев еще сильнее утяжелил его черты. — Убирайся!.. От тебя очень дурно пахнет. Убирайся, негодяй! И постарайся больше никогда не напоминать мне о себе.
Эдвард пропустил мимо ушей злобный выпад, бесцеремонно сел в кресло с высокой спинкой и, скрестив на груди руки, изучающе оглядел отца. Потом вытащил из кармана сигареты, закурил.
— Значит, ты не желаешь видеть меня? — он выпустил клуб дыма в сторону отца. — Ты взвалил свою вину на мои плечи, а теперь вместо благодарности гонишь меня. Не по твоей ли милости я отбарабанил в аду целых двадцать лет от звонка до звонка? Теперь ты чистенький, незамаранный, а на мне клеймо убийцы… Ты хоть представляешь, какие муки мне пришлось пережить, прежде чем вернуться и заглянуть в твои наглые глаза?
— И знать не желаю! — отец схватил сына за руку, попытался поднять его с кресла. — Оставь меня в покое, дебил проклятый!
— Не суетись! — Эдвард оттолкнул его, не испытывая к нему никакой жалости, и продолжил: — Спасибо тебе и за те три года, что пришлось отбывать в психушке. И после всего этого ты решил не признавать меня и гнать из своей жизни?
— Да, да и еще раз да! — язвительно зарычал Рем. — Не признаю. Больше того — я проклял тебя навсегда!
Эдварда словно обдали ледяным душем. Лицо его ожесточилось, вспышки горьких воспоминаний опалили сердце. Разве он когда-нибудь забудет тот страшный день, когда увидел в спальне лежащую в луже крови мать с ножом в груди, всаженном по самую рукоять! Он по-своему жалел мать, считал ее жертвой безрассудной отцовской прихоти. В тот день от охватившего его ужаса он вытащил нож из груди, бросил его на пол и в охватившей его панике кинулся прочь, чтобы не видеть лица матери, застывшего в искаженной гримасе.
— Какая же ты скотина! — он вскочил с кресла, в замешательстве замахнулся на отца, но сумел вовремя взять себя в руки. — Ты отнял у меня детство, юность, ты отнял у меня братишку, ты отнял у меня жизнь!
Рему нечего было ответить, и он, окончательно выйдя из оцепенения, ринулся в атаку.
— Убирайся прочь от меня! — он сильными руками вцепился в худые плечи сына и принялся выталкивать его из дома. — Будь ты трижды проклят! Если еще попытаешься потревожить мое спокойствие, я сделаю из тебя отбивную и скормлю дворовой собаке!
И дверь захлопнулась перед носом Эдварда. Он постоял в задумчивости несколько секунд, обдумывая, как ему быть дальше. Ломиться в дверь не имело никакого смысла — ему хорошо знаком крутой нрав отца. Это соображение усилилось, когда в окне показался обжигающе холодный и враждебный взгляд, потом холщовая занавеска колыхнулась и сдвинулась.
Солнце уже занялось в зените, и Эду пришлось снять свой плащ. Он запихнул его в саквояж, потом закатал рукава своей сорочки, сдвинул шляпу на затылок и медленно побрел в сторону леса. Поднявшись на Волчьи холмы, откуда открывался вид на Меренку, он отыскал памятную сосну, прилег рядом, склонив голову над прахом отверженного младенца. Видно, придется, как в далеком и суровом детстве, соорудить себе здесь жилище, а там… А там положиться на судьбу.
Эдвард поднялся, развел костер, снова улегся на траву. Думая о превратностях судьбы, он никак не мог освободиться от горьких мыслей и воспоминаний. Хотелось одного: приглушить внутреннюю боль, примириться со своей душой. Но в голове по- прежнему царил хаос.
Отвлек его пронзительный крик, взорвавший лесное спокойствие. Это был детский крик. Через мгновение он повторился и уже не смолкал.
2
Подчиняясь мимолетному инстинкту, Эдвард мгновенно вскочил на ноги, сбежал по крутой и извилистой дорожке на берег, откуда доносился крик, и остановился в изумлении: посреди перекидного моста, едва держась кончиками пальцев за край деревянного настила, повис мальчишка-подросток, а под ним шумела река. Эдвард понял, что дорога каждая секунда и, сбросив с себя оцепенение, выскочил на мост. Доски под ногами угрожающе задрожали, и от вибрации сооружения мальчика стало раскачивать.
— Держись! Не смотри вниз! — крикнул он парнишке. — Сейчас я тебя сниму.
— Я не могу… не могу больше держаться, — запинаясь, запричитал тот. — Я сейчас упаду.
— Нет, не упадешь! — Эдвард, перехватываясь руками за канат, осторожно, словно рысь перед прыжком, подбирался к
