Безымянный: 2 сезон - Дин Кунц
Образы, которые он видит, — не плод воображения и не воспоминания. Это острые мгновения ясновидения. Одна из его способностей, над которой у него нет власти, — получать видения прошлого или будущего, связанные с его жизнью или с жизнями других. Чаще всего это короткие фрагменты либо длинные монтажи фрагментов, смысл которых он порой не способен распознать, пока не станет слишком поздно.
Он — продукт странной науки, которую не понимает, и поскольку ясновидение несовершенно, он подозревает, что это побочный эффект, которого его кураторы не предвидели.
Теперь он подходит к угловому гастроному, заброшенному, как и всё в этой зоне реконструкции. Вывеска сообщает: АНТОНЕЛЛО. Когда-то семейные предприятия вроде этого были сердцем Америки; но с каждым годом таких, похоже, всё меньше.
Когда он приближается к входной двери магазина, где должен встретиться с Джеймсом Фрименом, он замирает: всё вокруг внезапно меняется. Утро становится закатом; уходящий день вдруг оказывается без снега. В багровом свете тонущего солнца обречённые здания перестают существовать.
В нескольких кварталах отсюда, когда небо темнеет, самые новые офисные башни — среди тех, что взмывают высоко в сумерки. Значит, это не ясновидческий взгляд в прошлое. Однако здесь нет и спортивной арены, изображённой на щите над воротами из сетки-рабицы, через которые он въехал сюда накануне вечером.
Вместо этого его окружают унылые двухэтажные строения, похожие на тюремные корпуса в лагере. На некоторых парапетных крышах — пулемётные гнёзда, опоясанные колючей проволокой.
Появляются двое мужчин и спешно проходят мимо, не замечая Безымянного. На них чёрная форма, начищенные чёрные ботинки, на поясах — кобуры с пистолетами. На рукаве у каждого, ниже плеча, нашивка с трискелионом: в белом круге — три мускулистые красные руки, расходящиеся от центра; они соединены у плеч, образуя колесо, намекающее на неудержимый напор; каждая рука согнута в локте, каждая кисть сжата в кулак, символизируя власть, а красный цвет, без сомнения, одобряет кровавое насилие.
Неподалёку кричит женщина — визг, в котором столько ужаса и отчаяния, что Безымянного пробирает до костного мозга. Затем кричат другие — мужчины, женщины, дети, — протестуя против какого-то надругательства или судьбы, что становится ясным, когда лагерь сотрясает очередь из автоматов, и голоса умолкают.
Видение складывается, как цветок оригами, ссыхающийся в бумажный бутон, в семечко. Возвращается зимняя правда города.
Потрясённый душевно, дрожащий телом, Безымянный не знает, увидел ли он неизбежное тоталитарное будущее или лишь одну из возможностей, к которой движется страна.
Потому что он преуспел в том, чтобы обрушивать молот истины на тех, кого система не сумела привлечь к ответственности, потому что заставляет их расплачиваться за зло, он задаётся вопросом: не являются ли его миссии прелюдиями к какой-то большей задаче — столь глубокой по значимости, что он не в силах её вообразить. Всегда — и сейчас тоже — он отводит мысль от этого вопроса: слишком страшно долго на нём задерживаться.
Пневматическая стеклянная дверь гастронома «Антонелло», должно быть, имела достаточную ценность, чтобы её сняли и увезли, когда заведение съезжало. На месте, где она была, теперь фанерная стена с грубой временной дверцей в человеческий рост. Заперто.
Он расстёгивает куртку и отщёлкивает с пояса полицейский пистолет для вскрытия замков. Вставляет автоматическую отмычку в скважину и несколько раз жмёт на спуск, пока все штифты не будут сбиты на линию среза. Под волчий вой ветра за спиной и под яростную пену снежной крупы, что летит мимо, он шагает в темноту — туда, где поколениями одна семья тяжело работала, служила соседям и жила своей мечтой, пока город не отнял у них всё.
5
После приятной экскурсии по арсеналу Спенсер Уутон уходит дальше — вглубь своего подземного царства. Он проходит через огромную кухню с ошеломляющей коллекцией кулинарного оборудования, подключённого к городской электросети, но рассчитанного на то, чтобы в условиях окончательного кризиса работать полгода на электричестве от генераторов, питаемых пропаном, — после того как коммунальные компании города будут уничтожены.
Если Армагеддон всё же придёт, политическая элита и её молодые любовницы и любовники, которые могли бы укрыться здесь, скорее всего обнаружат, что сублимированная пища — даже восстановленная водой — корм мрачный. Это не обычные проходимцы, а проходимцы утончённого вкуса, привыкшие к лучшему из лучшего. «Гамбургерный» порошок без мяса, размешанный с водой, слепленный в котлеты и поджаренный в пламени свечей, не удовлетворит тех высочайших персон, которые привыкли обедать филе-миньоном. Учитывая, что каждый из них лишён совести и все они — всеядные существа с бездонным аппетитом ко всему на свете, если им когда-нибудь доведётся занять это место, пройдёт совсем немного времени — и они начнут пожирать друг друга, самый экзотический вариант стейка тартар.
Свечи источают такой густой розовый аромат, что он становится приторным. Возможно, производитель случайно пропитал воск слишком большим количеством аттара роз и продал эти свечи как брак — по себестоимости. Но это маловероятно: те, кто управляет городом, редко ищут выгоду для общественных денег и всегда обеспечивают себе лучшее из всего. В заказе на десять тонн свечей, возможно, было указано, что они должны быть без запаха, — однако прислали не тот товар.
Часто наши ошибки оказываются намёком на смысл, выходящий за пределы самого факта ошибки. Розы и их аромат имеют множество символических ассоциаций — некоторые настолько тревожные, что Спенсер Уутон предпочитает о них не думать.
Полы в этом глубинном, раскинувшемся владении выложены белой фарфоровой плиткой. Бетонные стены во многих комнатах окрашены в бледно-жёлтый, в других — в небесно-голубой или нежно-розовый: ровно столько цвета и разнообразия оттенков, чтобы настраивать на позитив, но не напоминать визгливую палитру детского сада, который спроектировал маниакальный клоун.
При свете вонючей свечи он подходит к стальной двери, которая, несмотря на свой огромный вес, легко распахивается на поворотных петлях. За ней — кремационная.
Как и подобает её назначению, это голая, суровая камера. Фарфоровая плитка белая, как и везде, но на стены не нанесено никакой краски. Кремационная система PowerPak способна за каких-нибудь два часа превратить человека в урну с мелким пеплом и несколькими костными фрагментами.
Когда-то городские чиновники, намеревавшиеся отступить сюда на пороге ядерной войны, понимали: возможно, им придётся ждать годами, пока радиация на поверхности спадёт. За это время кто-то из них мог умереть. Трупы нельзя просто оставить валяться и гнить. Кремирование было единственным решением. Система выводит дым на поверхность по воздуховодам, которые делают серию поворотов
