Звёзды над хутором - Зденек Адла
Он произнес это гордо, с воодушевлением.
«Ясно, что маму он любит», — подумал Адам.
Ярда разговорился и рассказал, что мама — медсестра, работает в больнице, ей там нравится, но, к сожалению, у нее такие длинные дежурства… Ярда иногда остается дома один и по два дня. Но он не боится: они живут в большом доме, а там ведь и в голову никому не придет бояться даже в самую темную ночь, потому что кругом полно людей.
Он еще не доел, а уже стрелял глазами в сторону сарая. С куском хлеба в одной руке и сосиской в другой он поспешил к своему велосипеду.
2
Солнце припекало, как в июле, и в сарае стало жарко. Адам пилил доски, пот лил с него градом. Капли падали на мелкие опилки, образуя шарики, похожие на дробинки.
Время от времени Адам выходил из сарая и смотрел в сторону калитки: Ярды нет уже добрых полчаса. Для пробной поездки это, пожалуй, многовато. Либо он совсем освоился и отправился на небольшую экскурсию, либо с ним что-то случилось. Надо было сказать, чтоб не ездил слишком далеко.
До чего ж он был счастлив, что ему удалось починить камеру и теперь у него есть желанный велосипед! Ярда поехал в сторону деревни. Он ехал умело и осторожно. Вероятно, хотел похвалиться перед тетей.
Дрозды в саду опять шумно проявляли радость, посвистывали от удовольствия, дружно пируя на посадках клубники. Адам поднял полешко и швырнул его в клубничник. Воришки тотчас взметнулись на забор, с минуту озирались, любопытствуя, что это грохнуло, а потом снова вернулись к прерванному пиру как ни в чем не бывало.
Близился полдень, а Ярды все не было. Ну, малый, не до смеха тебе будет сегодня ночью, когда спина запылает огнем. Обгорит мальчишка, сильно обгорит. Хоть бы тенниску надел.
Прошло еще полчаса, настало самое пекло, когда у ворот сарая вдруг появился Ярда. Потный, измученный и крайне несчастный. Он вел велосипед — одно колесо спустило.
— Ло-пну-ла, — задыхаясь, выговорил он, совсем убитый.
К счастью, камера лопнула уже на обратном пути, внизу, в деревне, — бог знает, где Ярда успел побывать, — но и так ему пришлось изрядно попотеть на этой жарище. Он ведь, в сущности, совсем ребенок, а дорога на Хутор идет круто в гору и по самому солнцепеку; ольховые заросли почти не дают тени.
— Не беда, Ярда, не горюй. Отдохни малость, а потом снова за дело. Я тебе помогу. Знаешь, друг, главное — не терять надежды.
Но парнишка не внял уговорам и, едва переведя дух, снова принялся разбирать колесо; вынул камеру и увидел дыру величиной с ладонь. Нервы у него сдали, и он расплакался. Забравшись в угол сарая, Он сел на чурбак и плакал тихо, молча: слезы стекали по побледневшему лицу.
Да что это с парнем? Каждый мальчишка мечтает о велосипеде, но проливать слезы из-за лопнувшей камеры? Правда, эту камеру и волшебнику не починить, но ведь можно купить новую!
— Возьми себя в руки, Ярда! — сказал Адам резче, чем ему хотелось бы. — Я съезжу в Милин и привезу тебе новые камеры.
— Завтра? — вырвалось у Ярды, глаза его засияли.
С ума сойти! Что за спешка? Почему непременно завтра? Куда так торопится сей юноша? Уж не к маме ли?
Его усердие и нетерпение слишком бросаются в глаза. Видимо, у мальчугана и в самом деле есть серьезная причина, наверное, ему и в самом деле необходим велосипед. Два дня он возился с теткиным велосипедом, а камеру Адама так спешил заклеить, словно уже сегодня хотел умчаться за тридевять земель.
— У тебя что, срочное дело, тебе надо куда-то съездить?
Ярда покраснел и отвел взгляд, мученически сжав губы. «У него наверняка какая-то серьезная цель», — понял Адам. Однако парнишка не признался; сидел с несчастным видом, совсем отчаявшись, смущенно мял в руках стружки, вздыхал, но уже не плакал. Он явно стыдился своих слез.
— Наберись терпения, Ярда, камеры я достану.
Когда в домик Адама приходит сосед Ржига, он всегда слегка покашливает под окном — дескать, это я, а не какой-нибудь редкий гость, так что не извольте беспокоиться.
Но зато когда к Адаму вваливаются ребята Шиманевы, они устраивают такой гвалт, что старый орех начинает дрожать. Ребята не поют, не ругаются, просто сильно шумят; это и смех, и пение, и крик — всё вместе. В дворик они не входят, а врываются. В комнату они вваливаются уже спокойнее, но их «добрый день» разбудил бы и мертвого.
В этом году они уже научились здороваться — привыкли, а еще прошлым летом в свои одиннадцать лет Эмил считал, что здороваться — это бессмысленное чудачество.
— …брый день! — весело загомонили они в сенях, но на пороге тотчас умолкли: увидели Ярду.
Круглая мордашка Петрика тут же снова засияла, но Эмил был чернее тучи. «Чего он здесь ошивается, этот чужак? Неужто не мог подождать, пока я сам приведу его сюда? Втерся за нашей спиной как ни в чем не бывало да еще осмелился развлекаться с Фердой!»
Адам и Ярда как раз кончали обедать. Обед получился поздний, потому что Ярда не внял убеждениям и снова принялся чинить камеру. Впрочем, его усилия оказались тщетными — такую дыру не заклеишь.
— Привет, ребята, проходите, садитесь. — Адам показал гостям на тарелку ватрушек и кувшин молока; на столе стояли и бутылки кофолы[1].
У Петрика уже готова была сорваться с языка очередная новость — он всегда сообщал самое главное прямо от дверей. Например, что он поймал ящерицу, или заработал у мамы подзатыльник, или в школе получил пятерку. На этот раз он прежде взглянул на братца и, заметив его напряженный взгляд, устремленный на Ярду, не произнес ни слова, а уселся к столу и принялся усердно уминать ватрушки.
Эмил бросил укоризненный взгляд в сторону Адама. Мол, надо же — стоит только отойти от дома, как Адам уже тащит кого-то в гости. При всем при том Эмил хорошо относился к Ярде и несколько раз даже рассказывал о нем Адаму, говорил, что этот пражанин — парень что надо. Ярда тоже сказал сегодня Адаму, что самый лучший мальчишка в школе «какой-то Эмил, похожий на цыгана».
Эмил медленно подошел к столу, но не сел и отверг стакан с кофолой, протянутый Ярдой; он все
