Загадки старых картин - Евграф Васильевич Кончин
Но член-корреспондент Академии художеств СССР Машковцев так ничего и не издал о крепостном живописце.
В каталоге значились портреты кое-кого из семейства Лазаревичей. Но кто они? Какими отношениями связаны были с Бенкендорфами, кому в то время принадлежал Тулов, мы не знаем. А самое печальное то, что сами картины исчезли в годы прошедшей войны, вероятнее всего, они погибли.
Война! Война! Вторглась она и в творчество Тулова, уничтожив, быть может, самые значительные его произведения, которые принесли ему славу «как одного из наиболее талантливых белорусских портретистов». Ныне же это лишь слово названное.
Не только Машковцев пленился своеобычным даром крепостного живописца. И еще какой-то искусствовед или литератор занимался поисками следов жизни и трудов художника. Был на верном пути и многое, наверное, прознал, помешала ему опять-таки война...
Узнал я о нем от Александра Васильевича Грознова, старейшего калужского историка и краеведа. Будучи в командировке в Калуге, по совету Светланы Ивановны, зашел к нему. Исполнилось ему тогда ни много ни мало — 96 лет! Старенький очень был, сухонький, слабый-слабый, в чем только душа держалась. Ходил с трудом. Но какой феноменальной памятью он обладал! О ней говорили с удивлением и восхищением все, кто встречался с ним. Рассказывал весьма своеобразно: не то, что припоминал, а как будто прочитывал ровным тихим голоском в доступной лишь ему одному невидимой книге:
— Тогда служил я директором сельской средней школы здесь недалеко. После какого-то совещания подошел ко мне гость: то ли из Москвы, то ли из Минска. Незнакомец — вот не спросил я его фамилию — стал расспрашивать о Тулове, Я занимался краеведением, много и разного знал. Слышал и о художнике, но не более того. Этот товарищ меня и надоумил съездить в село Дабужу, что около Сухиничей, в котором находилось бывшее имение Бенкендорфов...
— А незнакомец сам был в Дабуже? — осторожно прервал я Александра Васильевича.
— Не знаю. Но он прекрасно осведомлен был, где и у какого помещика в наших краях жил Тулов. Складывалось впечатление, что он основательно интересовался живописцем...
Да, я тоже так подумал. Кто же он, неведомый исследователь? Эх, почему Грозное не спросил его фамилию? Почему же?..
Александр Васильевич продолжал:
— Отправился я в Дабужу. Отыскал там глубокого старичка Дмитрия Николаевича Туркина, который знал о Тулове, однако — от стариков тоже. Они сказывали: «Хорошим человеком был бенкендорфовский маляр!». Красил ворота и дом помещика, рисовал на разных листочках детей и взрослых, «кто ему понравится»...
— Как-то по заказу своего графа, — после небольшой паузы произнес Александр Васильевич, — написал Тулов икону богоматери. Осветили ее, выставили в местной церкви, народ посмотрел да и ахнул: нарисована-то была заместо святого пика крепостная девка деревенская Аленка Захаркина! Молодая, красивая, «как живая»! Конфуз великий приключился! Священник пожаловался на художника калужскому архиерею. Икону затребовали в Калугу. Однако церковное начальство снисходительно отнеслось к «святотатству». Может быть, потому, что Тулов был человеком всесильного графа. А вероятно, оценило и прекрасную работу — икону в конце концов отдали в одну из калужских церквей. Тулова вскорости затребовал к себе граф куда-то под Москву...
Прелюбопытный факт! Много говорит он о характере Федора Андреевича. Об его свободомыслии, независимости, смелости. А также об его огромной работоспособности, наконец, о том, что рисовал он не только господ, но всех, «кто ему нравился», то есть таких, как и он, крепостных. И, кто знает, быть может, до сего времени в каких-нибудь крестьянских домах, тоже в «бабушкиных сундуках», покоятся и другие туловские работы?
...Итак, таинственный живописец Федор Андреевич Тулов справедливо привлекал к творчеству своему и жизни опытных исследователей. Упрямо шли они по нелегкой тропе научного поиска. Каждый из них делал по ней вперед свой шаг. Но тем не менее до конца туловского поиска еще далеко. И он продолжается...
Когда я впервые встретился с Гореловой по туловскому поиску, то не предполагал, что он станет на длительное время частью и моих журналистских забот и трудов. Случилось это тогда, когда я пошел по литературным и архивным следам Светланы Ивановны, когда нашел какие-то свои ответвления ее исследовательского пути и попытался внести то немногое свое, что, естественно, было возможно лишь на основе материала, собранного и осмысленного Светланой Ивановной. Вот тогда я поймал себя на том, что, увлекшись, превратился в невольного «соучастника» поиска. А еще само собой получилось, что сферы наших привязанностей как бы разделились: Горелова занималась искусствоведческим аспектом «туловской проблемы», меня же скорее привлекал аспект исторический. В частности, судьбы портретируемых крепостным живописцем, прежде всего, Александра Николаевича Муравьева,
Его «звездный час»
Много написано о декабристах. Но в этой разнообразнейшей литературе насчитывается лишь несколько работ, посвященных А. Н. Муравьеву. А роль его в декабристском движении была значительной. Авторов занимает обычно деятельность его как основателя первых тайных обществ — Союза спасения и Союза благоденствия или же его борьба за отмену крепостного права в конце 50 — начале 60-х годов. Его же весьма скудная иконография (известно пять его портретов, но и то в основном по репродукциям в дореволюционной печати) никогда специально не рассматривалась.
Как ни поразительно, но туловский поиск привел к открытию малознакомых, спорных страниц жизни Муравьева, к изучению его иконографии, которая пополнилась выдающимися работами Федора Тулова.
Личностью Александр Николаевич, по единогласному суждению друзей и врагов, был необычной, сильной и сложной. Всесторонне образованный, благородный в своих помыслах и стремлениях, он оказал большое нравственное влияние на сверстников. Был он «прямым по натуре, — отмечал один из первых его биографов П. М. Головачев, — последовательным и убежденным в своих принципах, стойким, непреклонным, даже увлекающимся, несмотря на свой незаурядный ум». Крутые повороты его удивительной судьбы, страшные ее падения и мучительные подъемы вызывали и до сего времени вызывают споры, порой прямо-таки противоположные мнения меж историками и литераторами. К примеру, почему молодой блестящий полковник генерального штаба, перед которым открывалась многообещающая карьера, внезапно уходит в октябре 1818 года в отставку «по домашним обстоятельствам». Или же почему он, энергичный организатор первых антиправительственных обществ, в 1819 году порывает с декабристским движением?..
Но он был назван Пестелем, привлечен к суду и осужден на ссылку в Сибирь, без лишения чинов и дворянства «по уважению совершенного искреннего раскаяния». Затем десятки лет упорно карабкался он по должностной лестнице: городничий в Иркутске, тобольский гражданский губернатор, председатель уголовной
