Загадки старых картин - Евграф Васильевич Кончин
Но существуют и другие отзывы, подчеркивающие совершенно земные устремления Прасковьи Михайловны, как раз в отличие от религиозной выспренности ее мужа. С благодарностью ее вспоминают ссыльные декабристы. Владимир Федосеевич Раевский скажет, что он был с Прасковьей Михайловной «в самой искренней приязни... Нельзя было не уважать этой благородной, образованной, добродетельной женщины».
Каково мнение Тулова? Как он показал нам Муравьеву искусством своим? Всматриваюсь в ее портреты — нет в них ни экзальтированности, ни смятенности души, ни религиозного иль мистического экстаза. Она сдержанна, приветлива, покойна. В девическом портрете — просто здоровая, полнокровная провинциальная натура, без всякого неестественного излома. Вряд ли она вела мужа «в пропасть мистицизма», * но она разделяла полностью, всем своим любящим сердцем, всеми помыслами и желаниями его устремления, поддерживала во всех заботах и бедах.
Когда в начале 1826 года он сидел в Петропавловской крепости, Прасковья со своими сестрами Екатериной и Елизаветой приезжает в Петербург. Она подает прошение императрицам Марии Федоровне и Александре Федоровне, самому Николаю I и добивается свидания с мужем. Увидала его, как много позже расскажет, прежде такого молодого, полного сил, цветущего, живого, а теперь бледного, слабого, со впалыми щеками и в ветхом платье. Он стоял перед ней, и жалость к жене светилась в его взгляде. Тяжело было ей скрыть свое впечатление от его вида, чтоб не огорчить его еще больше.
Приговор Александру Николаевичу был достаточно суров: шесть лет каторги, замененной ссылкой в Сибирь, правда, без лишения чинов и дворянства. И это несмотря на то, что следственный комитет по царскому распоряжению решил «не отсылать к суду» тех членов тайных обществ, которые отпали от них до 1821 года. Муравьев же порвал с Союзом благоденствия еще в 1819 году. И тем не менее в нарушение постановления его осудили и приговорили к жестокому наказанию. Как было сказано в «Росписи государственным преступникам, приговором Верховного Уголовного суда осужденным...»: «Полковник Александр Муравьев. Участвовал в умысле цареубийства согласием, в 1817 году изъявленным, ровно как участвовал в учреждении тайного общества...».
Отправили его вначале в Якутск, но после ходатайства тещи Елизаветы Сергеевны Шаховской перед великим князем Михаилом Павловичем переменили место ссылки на Верхнеудинск. Сказано было: «...Отправить с фельдъегерем, наблюдая, чтобы он ехал в телеге, а не в своем экипаже; буде жена его пожелает с ним ехать вместе, то ей в том отказать, дозволив только отправиться за нимг вслед».
Прасковья Михайловна с четырехлетней дочерью Софьей выезжает в Сибирь летом 1826 года. Одна из первых жен декабристов, последовавшая к месту ссылки мужа.
«Заговор» сестер Шаховских
Прасковью Михайловну Муравьеву сопровождают в Сибирь ее сестры — Варвара, любившая ссыльного декабриста Петра Александровича Муханова, бывшего штабс-капитана даровитого писателя, «образованного и неглупого добряка», и Екатерина. Как всегда, дружная и сплоченная семья Шаховских была верна своим благородным традициям, достойным преклонения. Об этом свидетельствует упомянутая статья Ю. И. Герасимовой, статья сугубо специальная и, к сожалению, малодоступная широкому читателю.
«Крамольными мыслями» отличалась эта семья, открытыми симпатиями к революционерам. Холодно относился к Шаховским царский двор. Негласный надзор был установлен за всей их почтой. В III отделение были, в частности, доставлены выписки «весьма вольного содержания» из писем Елизаветы Михайловны к брату Валентину, верному другу А. Н. Муравьева и П. А. Муханова, и сестре Клеопатре (об итальянских карбонариях, о польском восстании, о самодержавии). Николай I приказал собрать сведения о настроениях семьи Шаховских. Ему доложили, что Варвара и Елизавета имеют весьма «свободные суждения», В апреле 1831 года Бенкендорф передал московскому обер-полицмейстеру, что император потребовал «присматривать, в особенности, кто из молодежи к ним ходит...».
Одна из самых благородных представителей семьи Шаховских — Варвара (близкие звали ее Бабет). Она, по словам декабриста Андрея Евгеньевича Розена, «во время своего пребывания при родной сестре в Верхнеудинске и Иркутске была неутомимой защитницей и утешительницей всех наших узников читинских».
Андрей Евгеньевич имел в виду и то, что Варвара организовала тайный пункт пересылки писем декабристов из Петровского завода в Москву и Петербург к их близким родственникам.
Но власти, в первую очередь Николай I, подозревали ее в более серьезном преступлении. И вот почему. Затесался в дом Муравьевых в Иркутске провокатор и авантюрист Роман Медокс. Он прикинулся влюбленным в Варвару и поэтому часто приходил к Муравьевым. И почему-то «случайно» старался заглянуть в бумаги Александра Николаевича, подслушать его разговор с кем-то из родных или приезжих знакомых. Муравьевы сразу раскусили проходимца, да и Варвара неприязненно принимала его «страстные» ухаживания. Медокс оставил подробный, составленный не без литературного дарования дневник и несколько обширных доносов. Документы любопытные еще и потому, что дают представление о жизни муравьевского дома, об облике Варвары, который, кстати, был запечатлен и Федором Туловым на портрете.
Так, Медокс пишет: «Думая, что она (Варвара. — Е. К.) будет без чепчика, вперед восхищался зрелищем прекрасных черных волос, убранных со вкусом Рафаэля...» «Грудь ее была в идеале», — замечает мошенник в другой дневниковой записи. И распространяется об ее крепких стройных ногах, о роскошных плечах и шее. А то вдруг злобно обругает «перезрелой девой». В одном из доносов выльет ушат грязи: «Петр Муханов, бывший адъютант генерала Раевского, был женихом и, как кажется, любовником княжны Варвары Шаховской, наделенной всеми дарами природы, кроме красоты». Петра Муханова, впрочем, как и других декабристов, Медокс ненавидел.
Все это было бы ничего, если бы Медокс не уверял Бенкендорфа и самого царя в Том, что здесь, в Сибири, затевается новый антиправительственный заговор. Центром его в Иркутске является, по его «твердому убеждению», семья Муравьева, а княжна Варвара Михайловна Шаховская для того и приехала в Иркутск, чтобы стать посредницей между сосланными государственными преступниками с их единомышленниками в Москве. Бенкендорф и Николай чуть было не поверили, вернее очень хотели поверить в «заговор».
А здесь еще письма перехватили, потаенные письма, которые пытались переслать, минуя строжайшую и обязательную цензуру, опять-таки Варвара и Прасковья Муравьева. Они хотели переправить письма Петру Муханову в ящике с семенами, имевшим двойное дно и попавшими в руки генерал-губернатора Восточной Сибири А. С. Лавинскому. Тот отослал их Бенкендорфу. Разразилась страшная гроза, которая чуть было не окончилась очень скверно для Александра Николаевича, бывшего тогда, в июне 1833 года, тобольским губернатором. Пришлось ему довольно униженно объясняться. Прасковья и Варвара стараются взять всю вину на себя.
Как умно, великодушно поступает в столь опасном положении Варвара. «...Зная о моих желаниях, он (А. Н. Муравьев. — Е. К.)
