Загадки старых картин - Евграф Васильевич Кончин

всегда старался доказать мне все их безрассудство и неисполнимость, — пишет она Бенкендорфу. — Он сделал все от него зависящее, чтобы заставить меня отказаться от моего решения, и я по крайней мере могу сказать в свое оправдание, что пока я могла опасаться, что необдуманный поступок с моей стороны мог причинить ему какой-то вред, я не позволила себе никакой попытки к осуществлению моих желаний. Я помнила всегда, что, уехав со своим зятем, я должна была проявлять заботу о его судьбе и всегда избегала всего, что могло бы его сколько-нибудь скомпрометировать. Неожиданное известие о выходе Муханова на поселение вдруг поколебало твердость моей души. Убежденная, что всякие браки разрешаются в Сибири, что все препятствия теперь отпали, я, забыв всякие соображения, позволила себе увлечься и совершить поступок, имевший столь печальные последствия. Я не смогла устоять перед соблазном написать моему несчастному другу (П. Муханову. — Е. К.). Кто на свете, ощутив близость счастья, нашея бы в себе еще силы отказаться от него, быв несчастной, как я, в течение всей своей жизни...»

Варвара очень хотела счастья, обыкновенного человеческого счастья. Почти десять лет она прожила подле тех мест, где в заключении и на поселении пребывал ее любимый, но ей даже не удалось ни разу его увидеть. А когда в августе 1833 года Муханов просит разрешения вступить в брак с княжной Шаховской, то ему категорически отказывают, сославшись на то, что «по правилам грекороссийской церкви по причине его родства с княжной (сестра Муханова Елизавета была замужем за братом Варвары — Валентином Михайловичем. — Е. К.) он не может на ней жениться».

Варвара сопровождает семью Муравьевых в Тобольск, в Вятку. С Муравьевыми она уезжает и в Симферополь, где и умирает 24 сентября 1836 года, Погребена в московском Симоновом монастыре.

Драматическая судьба несчастной женщины!

И каким психологическим «провидцем» оказался Федор Андреевич! Своей живописью он еще в 1814 году словно предугадал печальную участь Варвары. На портрете — некрасивая, грустная, стареющая женщина. Но чем пристальнее вглядываешься в ее изображение, тем больше притягивает оно. Чем? Широко открытыми добрыми, какими-то всепонимающими и всепрощающими глазами, умным лицом, освещенным внутренней, глубоко скрытой страстью, пламенем желаний, коим не суждено было осуществиться.

Необычна и биография портрета. Такой рассказ о нем я отыскал в дневнике Елизаветы Александровны Шаховской, сестры Петра Муханова. Отрывки из него публиковались в сборнике «Голос минувшего» за 1920–1921 годы, в издании, ныне являющемся библиографической редкостью. Строки, которые я приведу, относятся к июлю 1826 года. К приговоренному к каторге Петру Муханову пришли свидеться в Петропавловскую крепость его сестра с мужем, сестры мужа, в их числе Варвара — Бабет. «При нашем свидании Бабет дала брату свой портрет чрезвычайно удачный (подчеркнуто мною. — Е. К.), — пишет Елизавета Александровна. — Нам очень трудно было передать его, так как крепостной адъютант был тут. Но в то время, когда я, повернувшись к нему спиной, обнимала брата, Валентин успел положить ему на грудь портрет...»

Сопровождала туловская картина царского узника вначале в Свеаборгскую и Выборгскую тюрьму, затем в Шлиссельбург, оттуда — на каторжные работы в Читу и Петровский завод. После Муханов был поселен сперва в Братском остроге Нижнеудинского округа, затем в селении Усть-Кудинское, что находилось в 24 верстах от Иркутска. Скоропостижно умер в Иркутске в феврале 1854 года.

Почти все его имущество было роздано друзьям — ссыльным поселенцам. Портрет же переслали в Белую Колпь, откуда он и попадает в музей.

«Сибирская» загадка

Относится она на сей раз к портрету Прасковьи Михайловны а дочерью Софьей. К тому самому, который упоминается в дягилевском списке, составленном со слов Александра Валентиновича Шаховского, как написанный неизвестным сибирским художником в 1830-х годах, вероятно в Иркутске или Тобольске. Так и считалось до сих пор, пока Горелова не отыскала полотно в архиве Шаховских. Светлана Ивановна сразу же приметила в живописи знакомые туловакие особенности: его цветовое решение, и композиционное построение, и некую туловскую угловатость фигур, да и лицо Прасковьи Михайловны похоже было на другие ее туловские изображения. Взяла она портрет в лабораторию, сделала анализ состава красок, грунта, осмотрела холст: сомнений никаких — Тулов да и только! И мазки его, и манера письма...

Итак, Тулов! Но парадокс заключался в том, что как раз Тулов и... не мог, никак не мог писать Прасковью Михайловну в те годы! Почему? Да потому, что Муравьева, как мы знаем, уехала с дочерью в Сибирь летом 1826 года, никогда не покидала места изгнания и умерла в ссылке. Она больше не возвращалась в Белую Колпь и посему, естественно, не могла позировать Федору Андреевичу. Этот факт бесспорен. Поэтому и утверждение А. В. Шаховского о сибирском живописце, наверное, имело какие-то основания.

Тогда как же отнестись к данным технического и стилистического анализа картины, которые безоговорочно утверждают туловское авторство? Как совместить столь весомые доказательства с документальными сведениями, которые напрочь эти доказательства опровергают? Как объяснить такой парадокс?

А если попробовать рассуждать от обратного? Допустим, что портрет действительно создан неведомым иркутским или тобольским художником. Допустим... Реставраторы приступили к укреплению и расчистке живописи портрета, а я с головой ушед в чтение литературы о художниках, работавших в Сибири в начале и середине прошлого века. Не нашел в ней похожего автора, проживавшего в Иркутске и Тобольске в то время. Послал специальные запросы (с фоторепродукцией портрета) в Иркутский художественный музей и Тюменскую картинную галерею, попросил назвать местного живописца, письмо которого и круг тем чем-либо напоминали произведение.

Очень заинтересовался моим сообщением директор Иркутске-го музея Алексей Дементьевич Фатьянов. Он предположил, что картина принадлежит кисти недавно открытого местного живописца Михаила Васильева. Несколько его работ обнаружили в Иркутске и в Москве — в Историческом музее. Но самый поздний из них датирован 1823 годом. Время смерти Васильева мы не знаем, но, по всей видимости, умер он до 1830 года. И поэтому вряд ли он является автором портрета Муравьевой с дочерью.

Не нашли ничего подобного и в Тобольске.

Еще один серьезный аргумент отвергало «сибирское авторство» портрета. Дело в том, что царское правительство категорически запрещало кому-либо «снимать портреты» с государственных преступников-декабристов, с их жен, которые последовали за ними в ссылку. Известна скандальная история, приключившаяся со шведским художником Шарлем Мазером — он в начале 50-х годов в Сибири пытался зарисовать некоторых декабристов. В Тобольске он пожелал написать жену участника восстания на Сенатской площади Александра Михайловича Муравьева (однофамильца Александра Николаевича), но гостя вызвали в полицию и заставили спешно покинуть город. Муравьеву же строго предупредили. Думаю, что осмотрительный Александр Николаевич Муравьев