Загадки старых картин - Евграф Васильевич Кончин
Похоже, что «сибирский» вариант отпадал окончательно. Какой еще путь, размышлял я, ведет к разгадке тайны картины? Было над чем задуматься. Но открытие этой тайны пришло тем временем с совершенно неожиданной, как мне поначалу показалось, а вернее с самой реальной стороны.
Позвонила мне Светлана Ивановна и сообщила:
— Так написал картину... Федор Тулов!
— Как Тулов? — удивился я. — Каким образом он ее мог написать?..
И Горелова пояснила, что полотно реставрировали долго, потому что находилось оно в плачевном состоянии. Когда, наконец, живопись отчистили от грязи и позднейших наслоений, то заметили на ней еле приметную подпись, которую и разобрали-то с трудом. Она гласила: «Написано Федором Туловым...» Все стало ясным, определенным, бесспорным. Сохранилось, правда, лишь три слова из длинного, по всей видимости, предложения. Остальные же, указывающие на время и, возможно, особые обстоятельства рождение портрета, исчезли навсегда. Поэтому и приходится гадать, как, где и когда Федор Андреевич написал эту картину.
Быть может, перед отъездом Прасковьи Михайловны в ссылку? Вряд ли. Хотя бы потому, что Софье тогда было четыре года, а на картине мы видим семи-восьмилетнюю девочку. Изображены они к тому же в зимних одеждах, а уезжали, напомню, летом. Не до портретов им было тогда!.. Не побывал ли сам Тулов в Сибири? Предположение, понимаю, маловероятное, ну, а вдруг...
— Нет, — отвергает эту версию Юлия Ивановна Герасимова. — Насколько я помню, в письмах Прасковьи, Варвары, Екатерины из Иркутска, а затем из Тобольска — а они сообщали подробно о своем бытие — не встречала я упоминания о приезде какого-либо художника, да и вообще о создании какой-либо картины...
Очевидно, Федор Андреевич создал портрет по памяти. Пользуясь, вероятно, ранними своими портретами Прасковьи Михайловны. Подтверждает это и такая немаловажная деталь: изображенной здесь Муравьевой никак не дашь сорок в ту пору лет — она гораздо моложе, то есть она запечатлена такой, какой ее запомнил художник. Кстати, весьма похож облик Прасковьи Михайловны на «сибирской» картине с ее изображением на рисунке несохранившегося «свадебного» портрета. А вот с Софьей живописцу пришлось сложно, поэтому и глядится она со своим странно-взрослым лицом почти манекеном.
Обращает внимание и фон картины — якобы сибирские заснеженные горы. Посмотришь на них, и становится ясно, что автор не имеет о них реального представления — они абсолютно условны.
Таким образом, портрет написан Туловым в Белой Колпи, а затем, по всей вероятности, отослан Муравьевым в Сибирь. Когда же Александр Николаевич вернулся из ссылки, то привез и картину, которая стала называться «сибирской». Это запомнил племянник его Александр Валентинович Шаховской, будучи в то время совсем мальчишкой. Когда Дягилев расспрашивал его о портрете, пребывал он в весьма преклонном возрасте, многое память уже не сохранила...
Это последнее изображение Прасковьи Михайловны. В Сибири она сильно и часто болела. У нее был туберкулез, и каждую весну шла горлом кровь. Совсем занемогла она в Вятке, куда Муравьевы переехали по «милостивому» высочайшему повелению в конце 1834 года.
В начале января 1835 года, когда Прасковье Михайловне стало совсем худо, Александр Николаевич из-за тяжелой болезни жены просит царя перевести его на юг. Но Бенкендорф пометил его письмо любимым выражением Николая I: «Еще рано». Для Прасковьи Михайловны было уже поздно: она умерла 29 января, через несколько дней после наложения «сиятельной» резолюции.
Муравьеву разрешили сопровождать тело горячо любимой жены в имение Белая Колпь, но строжайше запретили заезжать в Москву. Поэтому он не присутствовал на похоронах, которые состоялись в московском Симоновом монастыре. Четыре месяца, дозволенные ему провести в имении, прошли в устройстве запутанных материальных дел. Затем он отбывает в Симферополь, куда назначен председателем Таврической уголовной палаты.
«Мои титлы и права»
«Портрет А. Н. Муравьева», который показывает его за переводом Библии, — не только лучшее произведение Тулова, но, пожалуй, и лучший портрет Александра Николаевича. А ведь раньше картина даже не значилась в его иконографии — о ней ничего не было известно исследователям декабристского движения, пока Горелова не отыскала почти разрушенный холст в архиве Шаховских. Она доказала путем сравнительного анализа, что подпись на обороте полотна, удостоверяющая портретируемого, соответствует истине, добилась его реставрации и сама приняла в работе деятельное участие, впервые опубликовала его в 1975 году в «Сообщениях» Всесоюзной Центральной научно-исследовательской лаборатории по консервации и реставрации музейных художественных ценностей.
Когда же был написан портрет, при каких обстоятельствах жизни опального декабриста? Это не входило в круг атрибуционных вопросов Светланы Ивановны, но было важно для изучения иконографии Муравьева.
— Судя по характеру живописи, — подсказала она, — произведение можно отнести к 1830-м годам. Более определенную дату, право, затрудняюсь назвать...
Бесспорно, что портрет написан в Белой Колпи во время одного из приездов сюда Александра Николаевича. Когда точнее? Исключаем зиму 1835 года по упомянутому трагическому событию. А также и начало 1838 года, когда он впервые после двенадцатилетней ссылки попадает в Москву. Проездом из Симферополя в Архангельск на место очередной службы — тамошним гражданским губернатором Просит разрешения посетить Петербург. «По делам службы встречается необходимость, — мотивирует он, — получить лично от министра наставления при вступлении в управление вверенной мне губернией» Николай I отказывает.
Любопытные воспоминания об этом его коротком московском периоде оставил Михаил Александрович Бакунин, родственник Муравьева, в будущем знаменитый революционер-анархист. Пишет он сестрам в феврале 1838 года. «Я подружился с Александром Николаевичем... Чудный человек, в нем такая лежит бесконечность. Он меня любит, и я его еще более... У него есть дочь Софья Александровна, прекрасная дев-ушка, и — смотрите только не смейтесь — во мне что-то расшевелилось и расшевелилось не на шутку...»
Весьма увлечен он был своей кузиной.
Продолжает в другом письме: «Мы с ним сошлись в том, что составляет сущность наших двух жизней: разница лет исчезла перед вечной юностью духа. Он сказал мне, что он меня не только любит но и глубоко уважает, что если он имел бы такого сына, как я, ему оставалось бы только благодарить за это провидение... Он редкий замечательный и высокий человек».
(И с восторгом расскажет о двоюродном дяде Виссариону Григорьевичу Белинскому. А тот выведет Муравьева в своей пьесе «Пятидесятилетний дядюшка» под именем Думского, декабриста, возвратившегося из сибирской ссылки, но не потерявшего верность своим идеалам. Пьеса была запрещена цензурным комитетом).
4 апреля Бакунин перед своим отъездом пришел проститься с Муравьевым. «Была там княжна Шаховская, — сообщает он сестрам, — сестра его жены, занимающаяся воспитанием его детей, очень умная и добрая женщина, разделяющая совершенно образ мыслей Александра Николаевича, и поэтому так же полюбившая меня, как и он...»
Княжна
