Шостакович. Маршал советской музыки - Леонид Валентинович Максименков

дошло. Нам придется в очень многом ее урезать, с этим я совершенно согласен и при этом жертвовать большим количеством хлама, которого у нас много, и сохранять наиболее ценное. От такого отбора искусство, пожалуй, выиграет, но не иметь 350 пайков на всю Москву для всего художественного мира – музыкантов, архитекторов, скульпторов, живописцев, литераторов – это форменнейший скандал. Нельзя же все-таки с легким сердцем переносить тот факт, что мы имеем 2000 пайков для ученых и всего 350 для художников, которых в Москве численно отнюдь не меньше и среди которых есть величины не менее европейских знаменитые. Вы знаете, что в Европе сейчас пошел крик, что мы морим ученых, но ведь для них многие и многие имена наших художников звучат столь же громко.

Таким образом со всех сторон надо провести эту минимальнейшую из минимальных мер, расширив количество пайков от 175 до 350»[27].

От вкусов и пристрастий наркома зависело решить, кого из советских художников считать достойным принесения в «жертву» второстепенным «хламом», а кого – «ценными» кадрами. Раздражение Луначарского понятно и объяснимо. На следующий день, 8 июля, он пишет гневное (по советским стандартам) письмо коллеге по правительству – наркому иностранных дел Георгию Чичерину. У него, друга юности поэта Михаила Кузмина, также была репутация эстета, ценителя искусства, тонкого музыкального критика. Под угрозой неминуемой смерти от голода многие деятели искусства ради спасения стали проситься отпустить их из Советской России на Запад. Луначарский умолял: «Общее положение писателей в России чрезвычайно тяжелое. […] Поэтому я еще раз в самой энергичной форме протестую против невнимательного отношения ведомств к нуждам крупнейших русских писателей и с той же энергией ходатайствую о немедленном разрешении Блоку выехать в Финляндию для лечения». Копию этого крика души нарком послал в Особый отдел ВЧК Феликсу Дзержинскому и управделами Совнаркома Горбунову[28]. Смелость послания была относительной. Вопрос выезда из РСФСР поэта Александра Блока (его потенциальной эмиграции из Советской России) был вне компетенции Наркомата иностранных дел, а Особый отдел ВЧК из-за антисоветской позиции, которую заняли на Западе поэт Константин Бальмонт, писатели Алексей Куприн и Иван Бунин, композитор Сергей Рахманинов, не говоря уже о монархистах Зинаиде Гиппиус, Дмитрии Мережковском и иже с ними, отказывался решать такие вопросы самостоятельно, дабы не брать на себя ответственность. Луначарский должен был стучаться в другие, кремлевские двери. Политбюро ЦК РКП(б) 12 июля окончательно отклонило челобитную Луначарского и Максима Горького, занимавшегося вопросами снабжения деятелей искусства продовольствием. Взамен поручили Наркомпроду позаботиться об улучшении продовольственного положения Блока. Затем Политбюро после серии демаршей все-таки разрешило отпустить поэта за границу. Но было трагически и невозвратимо поздно. 7 августа звезда Серебряного века, классик и крупнейший мэтр русского искусства, которого позднее объявят поэтом революции, Александр Блок умер в Петрограде от воспаления сердечных клапанов на 41-м году жизни.

Какое это имеет отношение к юному Шостаковичу? Прямое. Петербургская интеллигенция пришла в состояние шока. Косвенным бенефициантом этой трагической истории стал 14-летний Митя. 16 августа директор Петроградской консерватории А.К. Глазунов обратился к Луначарскому по поводу юного студента Шостаковича: «[…] Покорнейше прошу Вас не отказать поддержать ходатайство о нем в смысле предоставления талантливейшему мальчику способов питания для поднятия сил его»[29]. В тот же день Луначарскому пишет крестная Мити Клавдия Лукашевич: «Но переживаемое тяжелое время, почти постоянная голодовка кладут болезненный отпечаток на всех детей, а тем более на такого труженика и впечатлительного, как Митя. От недостатка питания (он ведь почти никогда не имеет ни молока, ни яиц, ни мяса, ни сахара и очень редко мясо) наш дорогой мальчик очень худ, бледен, в нем развиваетcя усиленная нервозность и что всего страшнее – острое малокровие. Наступает тягостная петербургская осень, а у него нет крепкой обуви, галош, теплой одежды. Страшно за его будущность […] Еще раз убедительно прошу обратить внимание на этот выдающийся талант. Он не может расцветать без главной помощи – именно в питании»[30]. По зародившейся советской практике свое веское слово должен был сказать и практикующий сертифицированный врач – главный свидетель защиты. Им стал Степан Сергеевич Жихарев. Он пишет Луначарскому: «[…] Я слышал игру Мити Шостаковича и не могу не признать в мальчике исключительного таланта. Но недостаточное питание угрожает Шостаковичу истощением нервной системы и задержкой развития его творческих способностей». Даже смерть Блока и эти демарши не могли быстро растопить лед бюрократической машины. Проходит два долгих месяца ожидания. Только когда 29 октября Луначарский передает в СНК просьбу Глазунова и Лукашевич о помощи Шостаковичу, продукты будут выписаны со склада[31].

Так, советская власть поспособствовала выживанию юного музыканта. Его семья еще раз поняла, что с властями нужно дружить и относиться к ним с уважением, почитанием и трепетом. Отныне в экзистенциальных ситуациях, в вопросах жизни и смерти, надежды нет и не будет ни на кого, кроме как на советское правительство и на вождей большевистской партии в Кремле и их наместников в Смольном. Эта истина не была каким-то открытием. Большого отличия от царской России не было. Шостакович-старший знал это по наглядной истории своей семьи. Софья Васильевна – на собственном опыте и наблюдая за карьерой мужа. Это знание и способность его реализовать на практике превращалось в тщательно оберегаемый от посторонних секрет выживания и успеха. Вслух об этом очевидном рецепте предпочитали не говорить, но его бережно передали Дмитрию-младшему. В нем на глазах рождался новый советский человек и лояльный гражданин, который твердо усвоил, что при правильном поведении и безупречной работе на благо родины мирового социализма все будет в порядке. Сначала с едой, потом с одеждой, затем с потолком над головой, а там и с работой, ее достойной оплатой, признанием, почетом и даже славой. В конечном итоге – с гарантированным доходным местом в пирамиде власти. Привилегии будут воспроизводиться и множиться сами собой. Так, получив в свои четырнадцать лет первый правительственный паек от самого Ленина (через Луначарского), ШДД-младший попал в советскую номенклатуру. Отныне, присно и во веки веков. Дабы уже никогда ее не покидать. Юный почетный потомственный гражданин стал самым молодым обладателем подобной привилегии.

В начале 1922 г. в жизни 15-летнего студента Петроградской консерватории Шостаковича появился важный персонаж – москвич петербургского происхождения Михаил Владимирович Квадри, который так написал своему другу композитору Михаилу Леонидовичу Старокадомскому о поездке в Питер и о впечатлениях от посещения тамошнего кружка композиторов: «[…] Один мальчуган 15 лет и другой 17-ти лет – вот только 2 ярко-выраженных таланта. Того и другого соблазняю переехать